Онлайн книга «Благочестивый танец: книга о приключениях юности»
|
Но теперь Она пришла к нему. Теперь она сама была рядом с ним – милостивая в складках своего одеяния. Он принес жертву не ей. Украшение, которое она когда-то отвергла, 011 возложил на другой любимый образ. Если он, конечно, любил. Было ли ей достаточно одного почитания? Она наклонилась к его лбу. Ее лицо оказалось над ним. Ему показалось, что он узнает его: разве оно не было так добро, как лицо матери? Нежно, как лицо любимой после первой ночи, таинственно, как лицо сестры? В то время, как беззвучный разговор ангелов вокруг него вознесся до небесного хорового пения, спящий потерял чувства. * * * Когда яркий утренний свет залил его комнату, он уже сидел за столом, склонившись над письмом. Он писал перед отъездом Урсуле Бишоф. Письмо гласило: «Когда я вернусь, моя дорогая Урсула, я тебе все расскажу, а я когда-нибудь обязательно вернусь. Но в ближайшее время мне еще предстоит много путешествий и поездок. Отсюда я поеду на юг, а потом – через море. Я хочу увидеть весь мир, весь пестрый земной шар. Я хочу бороздить океан, из которого все произошло, и посмотреть Америку, где все сводится к эксплуатации. Я хочу увидеть все: все деревья и человеческие лица. Когда я потом вернусь домой, то, вероятно, смогу писать красивые картины, с которых будут веять радость и печаль. Но я не думаю, что будущее за картинами. Не за картинами и не за книгами. Я не люблю заглядывать в будущее, будущее меня не касается. Но если меня когда-нибудь заставят сделать это, то я мрачно смотрю на то, что касается искусства и его права на жизнь в ближайшие десятилетия. Я мрачно смотрю также на то, что касается большой и искренней мечты о нравственно свободном, глубокомысленно-светлом гуманизме, о котором мечтают наши лучшие представители. Смятение нашего времени велико и сильно, может быть, ни одна эпоха так серьезно не осознавала свое смятение, свое течение «куда-занесет», как наша. К чему нас это приведет, этот великий танец, мы догадываемся меньше всего. Боюсь, что никак не к духовно-человеческой общности, и уж не к идеальной республике. Мы не имеем права знать о том, чем закончится это смятение. Быть может, огромной пропастью, апокалипсисом, новой войной, самоубийством человечества. Но чем больше и сильнее смятение, тем радостнее потом спокойствие. Движение заключается в созревании к покою. Жизнь – это созревание к смерти. Неужели мы – бесцельные танцоры, если мы празднуем жизнь как благочестивый праздник и не задумываемся о том, как прийти к доброму, правильному, порядочному? И да простят нас, ведь в эти дни совсем не легко служить какому-то порядку. Ведь и праздник не обязательно должен быть чем-то легкомысленным, легким, бездумным. Что является смыслом такого праздника, мы навсегда сохраним в нашем сердце. Это, как мне кажется, не веселый, легкомысленный праздник и детская забава, а, скорее, серьезная игра, благочестивое приключение. Дорогая Урсула, моя любимая невеста! Я пишу тебе много слов, но ты, наверное, сама все это знаешь лучше. Просто я почувствовал, что мне нужно тебе об этом сказать. Теперь ты некоторое время ничего не будешь слышать обо мне. Все деревья шелестят для меня, все моря ждут меня. Люди, с которыми я скоро увижусь, сидят в своих домах. Человеческое тело прекрасно в любом краю. Я люблю человеческое тело...» |