Книга Даже когда я уйду, страница 147 – Николь Фиорина

— Вот и разница между тобой и Олли. В глазах Олли никто никому не принадлежит.

Итан почесал щеку.

— Я не в этом смысле, ты ведь понимаешь. – Между нами повисла тишина, а потом Итан улыбнулся, как улыбался очень редко. – Так что, договорились?

— Это не договор. Никаких договоров. Мне нужно знать, что ты прикроешь меня, когда я буду в тебе нуждаться. А ты знай, что я всегда готова помочь тебе, – пояснила я.

— Хорошо.

— Хорошо.

И вот так все между нами стало как прежде.

— Увидимся вечером? – спросил Итан, и улыбка его расслабилась.

— Да. – Я обняла его за талию. – Увидимся вечером.

Он поцеловал меня в лоб, и мы вышли из класса… прямо навстречу Олли, который ждал снаружи. Но на этот раз рядом с ним стояла Мэдди, и они о чем-то жарко спорили. Он поймал мой взгляд и выпрямился, когда заметил рядом со мной Итана.

— Пошли, милая, – пробормотал Олли, закинув руку мне на плечо.

Мэдди вскинула руки в воздух, ей явно не нравилось, на чем закончился их разговор.

— Вот и все, так?

Олли бездумно продолжил путь.

— Что у вас там случилось? – спросила я.

— В приемнике повесился знакомый парень. Мы с ним тусили в лето до твоего появления. Я не видел его с тех пор, но Мэдди с ним сблизилась. Она пыталась поговорить со мной, убеждала, что он бы так ни за что не поступил. – Слова его звучали как-то не так.

Когда Олли говорил о смерти, он говорил от всего сердца. А эти слова будто бы произносил вовсе не тот Олли, которого я знала.

— Олли. – Я положила руку ему на грудь. – Ты можешь поговорить со мной об этом… если тебя что-то беспокоит.

— Единственное, что меня беспокоит – это то, как именно люди говорят о суициде. Что это повлияло на них. Неужели мы настолько эгоцентричны, что даже в смерти плачемся о собственных потерях, ни секунды не задумавшись о том, сколько муки и боли перенесла душа, решившая свести счеты с жизнью? Это ужасно… молчаливый крик о помощи, на который никто не отвечает. Тогда, когда кричащий нуждается в этом больше всего! На это проклятой земле не существует действий до, одни сплошные реакции после. А стоит кому-то рассказать о своей боли, то в них сразу пихают таблетки, их отправляют к специалистам и в больницы. – Олли постучал пальцами по виску. – Потому что мы попросту не помещаемся в их коробочку, и мы, блин, слабые и ленивые, не так ли? А на самом деле одинокие и непонятые!

Он сделал глубокий вдох и вытянул руки по бокам.

— Одинокие. И мир сам отправил их во тьму. И потом мир эгоистично плачется по ним, потому что жертва его решила обрести покой – а их вместо этого бросают прямиком в зыбучие пески, прямиком в песчаную бурю. Мир стоит над их могилами, бросается словами «эгоисты» и «а подумали ли они о своей семье и друзьях»? И вот мы снова там, в самом начале, сделали круг. Думаем о том, как смерть их повлияет на нас, но не думаем об их боли досмерти.

— То есть, совершить самоубийство – это нормально?

— Нет, Мия, – он успокоился и притянул мою руку к груди. – Но если бы мы проявили больше сочувствия. Попытались понять, выкинули все шаблоны, коробки и социальный статус… может, тогда бы до такого и не дошло.

Он поймал мой взгляд, я почти видела, как в голове его крутились колесики.

— А теперь расскажи мне, чего хотел Скотт?

— Времени. Ему плохо. Я ему нужна. Сегодня.