Книга Когда мы были осколками, страница 105 – Акация Блэк

— Почему она не отвечает? – жалобно всхлипывает она.

— Не знаю.

Эти слова будто возвращают ее на землю, и Луна, резко выпрямив спину, встает, поправляет хвост и пальцем вытирает потекшую тушь. С фальшивой улыбкой на губах лучшая подруга заявляет:

— Ну и ничего страшного, даже наоборот, хорошо, что она все отменила, иначе я пропустила бы эту вечеринку.

Глядя на свое отражение в зеркале, она начинает подкрашивать губы.

— Луна, ты имеешь полное право злиться.

— Зачем? В конце концов, в этот раз она мне хотя бы эсэмэску прислала. Тупую эсэмэску, – повторяет она с горьким смешком, от которого у меня внутри холодеет. – Папа взбесится, что зря покупал теплые вещи, но однажды они мне пригодятся, правда же? Мы с тобой вместе в Нью-Йорке, помнишь?

— Мне жаль.

Это все, что я могу сказать. Мне казалось, что я смогу перевязать ее раны и облегчить боль, как это делала она. Я хотел бы помочь ей, забрать себе часть ее боли. Хотел бы, чтобы она кричала, чтобы выплеснула весь гнев, что теснится в груди, но моя Луна упрямо продолжает держать себя в руках и улыбаться.

Это же я, Луна. Ты можешь показать мне весь мрак, который пожирает тебя изнутри, и я все равно тебя не оставлю.

— Оставь свою жалость себе, Лиам, – сухо говорит она, прежде чем воскликнуть: – Мне уже не шесть, чтобы спрашивать у папы, когда мама вернется! Или не засыпать по вечерам, пока он не уснет, из-за страха, что и он меня бросит! Или лежать по ночам с открытой дверью и каждую минуту, когда он проходит мимо, говорить «спокойной ночи, папочка», просто чтобы убедиться, что он никуда не делся!

Она кричит так надрывно, что я вздрагиваю. Ее тело сотрясает дрожь, а лицо заливают слезы. Быстро иду к ней, чтобы обнять. Никто не заслуживает такой боли. Наши родители должны любить и поддерживать нас, а не портить жизнь.

Но когда я прикасаюсь к ней, она отшатывается от меня.

— Да и зачем она мне нужна? – шипит она с презрением. – Ее не было рядом, когда у меня начались месячные, она не учила меня краситься, и я все равно справляюсь, правда же? Знаешь, как трудно выщипать себе брови и не послать все к чертовой матери в процессе, Лиам? Ее не было рядом, когда я училась читать. Не было, когда я училась причесываться.

Ее голос ломается, и она падает на колени передо мной. Опускаюсь рядом и сжимаю ее в объятиях как можно крепче, чтобы показать, что она не обязана страдать в одиночестве, что я понимаю ее, как никто другой, что мой отец тоже был полным дерьмом. И что, если она будет меня любить, я всю жизнь положу на то, чтобы залечить эту страшную рану.

Целую соленые дорожки на ее щеках, и она утыкается носом мне в шею. Земля уходит из-под ног, когда через несколько минут тишины она спрашивает:

— Что я такого сделала? Почему она меня не любит?

Мое сердце разбивается на миллион осколков. Взяв ее на руки, поднимаюсь с пола и ложусь на кровать. Она кладет голову мне на грудь, и я глажу ее по волосам, пока мы оба оплакиваем бросивших нас родителей.

— Я люблю тебя, Лу… Ad vitam æternam.

В тот вечер она еще не знала, насколько это правда.

— Моя мать забеременела и ставит карьеру на паузу, чтобы заняться ребенком.

Хватка Лиама становится сильнее. Он несколько раз открывает и закрывает рот с таким ошарашенным видом, что становится похож на оленя, замершего в свете фар. Впрочем, хуже меня отреагировать уже невозможно.