Книга Все начнется с нас, страница 105 – Колин Гувер

— Если хочешь, могу завернуть еды с собой.

— Давай, — тут же откликается мать. — Всегда любила это блюдо.

— Знаю. Я ведь помню Кейп-Код.

Я отношу ее тарелку на кухню и собираю оставшиеся креветки в контейнер.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Джош уже спит. По телевизору мелькает аниме. Я жму на паузу и кладу пульт на журнальный столик.

Наблюдая за спящим братом, я тихо радуюсь окончанию трудного дня. Все могло обернуться куда хуже. Я чувствую эмоциональное истощение, но не позволяю себе раскиснуть. Внезапно я понимаю, что гляжу на Джоша совсем как Лили на Эмерсон. С гордостью.

Я снимаю плед со спинки дивана и накрываю брата, а затем подхожу к столу, где лежат его тетради. Все уроки готовы, даже семейное древо.

На рисунке из-под земли пробивается маленький росток с двумя веточками. Одна подписана «Джош», другая — «Атлас».

Сегодня утром я так забегалась, что не сразу заметила записку на коврике у входа. Кто-то просунул ее под дверь.

С двумя сумками на плече, одной рукой держа Эмми, а другой — стакан с кофе, я каким-то чудом нагибаюсь и подхватываю бумажку, не пролив при этом ни капли. Супермама.

На работе мне приходится ждать подходящего момента, чтобы в тишине прочесть записку.

Когда я узнаю почерк Атласа, по спине пробегает дрожь облегчения. Нет, я не думала, что мне пишет кто-то еще. Мы вместе уже несколько месяцев, и Атлас постоянно оставляет мне послания. Но именно сегодня я впервые развернула записку, не опасаясь даже в глубине души, что она от Райла.

Этот миг так важен, что я ставлю воображаемую галочку.

Я уже много раз так делала. Помечала в мыслях ключевые моменты, которые наконец-то приходят в норму. Я ставлю галочки все реже, и это замечательно. Райл теперь занимает настолько мизерную часть моей жизни, что временами я забываю, каким запутанным мне раньше виделось будущее.

Райл все еще играет важную роль в жизни Эмми, но я требую от него более четкого графика посещений.

И хотя порой он возмущается, что я загоняю его в слишком строгие рамки, я успокоюсь только тогда, когда дочь сможет сама рассказывать, как проходят ее встречи с отцом. Думаю, курс по управлению гневом помогает, впрочем, так ли это на самом деле — покажет время.

Наше общение с Райлом все еще нельзя назвать сердечным, однако страха больше нет, а ничего другого я от развода и не ждала.

Сейчас я сижу по-турецки на полу кладовой и готовлюсь спокойно прочитать записку. Прошли уже месяцы с тех пор, как я прятала тут Атласа, а его запах сохранился.

Я разворачиваю лист и глажу пальцем маленькое незамкнутое сердечко, которое Атлас нарисовал в левом верхнем углу. Улыбаясь, я начинаю читать.

Дорогая Лили!

Не знаю, следишь ли ты за датами. Так вот, сегодня нашим отношениям исполняется ровно полгода. Интересно, принято ли отмечать половинчатые годовщины? Я бы подарил тебе цветы, но не люблю усложнять работу флористам.

Поэтому отправляю тебе письмо.

Говорят, что у каждой истории две стороны. Я прочитал несколько твоих историй, которые, несмотря на точность описанных событий, я пережил совершенно иначе.

Ты лишь вскользь упомянула в дневниках, что сделала татуировку, хотя я понимаю, как много это для тебя значило. И вряд ли ты догадываешься, как много это значит для меня.

Ты написала, что мы впервые поцеловались на твоей кровати, но я веду отсчет совсем с другого поцелуя. Он произошел однажды в понедельник, около обеда.

Днем раньше мне стало плохо, и ты за мной ухаживала. Ты сразу заметила, что я болен, — как только я залез к тебе в окно. Помню, ты мигом взялась за дело. Дала мне лекарство, воды, закутала в одеяло и уступила мне постель.

Я, наверное, впервые в жизни так разболелся. Думаю, ты наблюдала мой самый тяжелый день. Когда ужасно болит живот, кажется, что ничего хуже быть не может.

Ту ночь я почти не помню. Разве что твои руки. Они всегда были рядом — мерили мне температуру, или вытирали пот с моего лица, или держали меня за плечи, когда я раз за разом свешивался через край кровати.

Твои руки — все, что сохранилось в памяти. На ногтях светло-розовый лак. Я запомнил даже название оттенка, потому что ты красила ногти при мне. На флакончике было написано «Сюрприз для Лили», по твоим словам, ты купила лак из-за названия.

Когда мне удавалось разлепить веки, я неизменно видел, как твои изящные заботливые руки с ногтями оттенка «Сюрприз для Лили» поят меня водой из бутылочки, дают мне лекарство, гладят по подбородку.

Да, Лили. Я помню этот момент, хотя ты о нем не написала.

Я помню, как очнулся после нескольких горячечных часов. По крайней мере, понял, где я. Голова пульсировала от боли, во рту пересохло, а тяжелые веки ни в какую не поднимались. И все же я тебя почувствовал.

Ощутил твое дыхание на щеке. Ты провела пальцами вдоль линии моей челюсти до подбородка.

Ты думала, что я сплю и не почувствую ни прикосновений, ни взгляда, но я никогда еще не испытывал настолько ярких ощущений.

Именно в тот миг я понял, что люблю тебя. Досадно, конечно, осознавать настолько грандиозную вещь в такой дерьмовый день, однако чувства так меня захлестнули, что я впервые за долгое время едва не заплакал. Я не понимал, как с этим быть.

Черт, я ведь вообще не представлял, что такое любовь. Я не знал ни отцовской, ни материнской любви, ни любви братьев или сестер. И до тебя я ни разу не проводил столько времени с кем-то, кто мне не родственник, тем более с девушкой. Мне не доводилось узнать девушку по-настоящему, открыться перед ней, наладить контакт, привязаться. Ни одна девушка не проявляла ко мне заботу и доброту, не волновалась обо мне, как ты.

В этот миг я вряд ли даже понимал, что моя любовь взаимна. Я лишь впервые осознал, что люблю сам. Что в принципе способен испытывать это чувство. Впервые мое сердце на что-то откликнулось. Во всяком случае, в позитивном ключе. Раньше общение с людьми заставляло его сжиматься и никогда — раскрываться, как теперь. Когда твои пальцы скользили по моему лицу, словно дождь, я испугался, что мое сердце не выдержит.

Тогда я сделал вид, что медленно просыпаюсь. Я начал тереть глаза, и ты быстро отдернула руку. Помню, как вытянул шею, чтобы поглядеть, светло ли за окном. Уже рассвело, поэтому я свесил ноги с кровати, притворившись, будто не знаю, что ты не спишь. Ты села и спросила:

— Уже уходишь? — И мне пришлось прокашляться, чтобы голос окреп.

Я промямлил что-то вроде:

— Скоро проснутся твои родители.

Ты пообещала прогулять школу и через пару часов ко мне вернуться. Я молча кивнул, потому что меня все еще мутило. Я хотел поскорее убраться из твоей комнаты, пока не ляпнул чего-нибудь стыдного. Чувству, которое зудело под кожей, я не доверял. Из-за него мне до боли хотелось на тебя взглянуть и признаться: «Я люблю тебя, Лили!» Разве не забавно, что вместе с первой любовью тебя накрывает дикое желание об этом рассказать? Слова теснились в моей груди, и пусть я ослабел из-за болезни, я еще никогда не выскакивал из твоего окна так стремительно.

Затем я прислонился спиной к холодной стене дома и выдохнул. Изо рта вырвалось облачко пара. Я закрыл глаза и после адских восьми часов каким-то чудом выдавил улыбку.

Все оставшееся утро я размышлял о любви. Даже когда твои родители уехали на работу и ты опять отвела меня домой, где меня еще несколько часов тошнило, я все равно думал о любви. Всякий раз, когда ты мерила мне температуру и твои бледно-розовые ногти попадали в мое поле зрения, я думал о любви. Всякий раз, когда ты заходила в спальню и поправляла на мне одеяло, я думал о любви.

А к обеду, когда мне наконец стало получше и я, ослабевший и обезвоженный, пошел в душ, я почему-то почувствовал себя сильнее, чем когда-либо прежде.

Я понял, что произошло нечто важное. Впервые я получил представление о том, какой могла бы стать моя жизнь. До этого я никогда не думал, что влюблюсь, или заведу семью, или даже построю карьеру. Жизнь всегда казалась мне тяжким бременем. Чем-то свинцовым и мрачным, отчего трудно просыпаться и страшновато засыпать. Дело в том, что я прожил восемнадцать лет, не зная, каково это — самоотверженно заботиться о человеке и желать одного: просыпаться с ним бок о бок. Я даже решил чего-нибудь добиться. Ты была первой, ради кого мне захотелось стать лучше.

В тот день мы лежали рядом у тебя на диване, и ты предложила вместе посмотреть твой любимый мультфильм. Тогда ты впервые прижалась спиной к моей груди, и я обнял тебя за плечи. Я никак не мог сосредоточиться на телевизоре, потому что слова «я люблю тебя» по-прежнему щекотали мне горло, а я не хотел их озвучивать — не мог, и все, ведь иначе ты подумала бы, что я слишком импульсивный и легкомысленный. Хотя ничего весомее я и представить себе не мог.

Я много размышлял о том дне, Лили, и до сих пор не понимаю, влюбляются ли другие точно так же — внезапно и оглушительно, словно раздавленные упавшим с неба самолетом? Любовь сопровождает большинство людей всю жизнь. Они рождаются, окруженные любовью, проводят детство под ее крылом, и у них есть близкие, которые рады отдавать и принимать любовь, поэтому я не уверен, что осознание сражает других, как меня, — наваливается всем своим весом в один короткий миг.

В тот день на тебе была та самая футболка. Моя любимая. Слишком просторная, поэтому рукав постоянно сползал, оголяя плечо. Вместо того чтобы смотреть мультик, я не мог оторвать глаз от обнаженного участка между твоей шеей и плечом. Любуясь тобой, я вновь ощутил невероятную тягу признаться, и слова вот-вот могли слететь с губ, поэтому я наклонился и запечатлел их на твоей коже.

Там они и оставались, скрытые и невысказанные, пока я не набрался смелости и не озвучил их полгода спустя.

Я понятия не имел, запомнила ли ты тот раз или множество других, когда я целовал тебя повыше ключицы. В дневнике ты написала об этом всего пару фраз, спеша рассказать о том поцелуе, который считала по-настоящему первым. И я не понимал, значил ли для тебя что-нибудь тот день, пока не увидел твою татуировку. Я не могу передать словами, как для меня это важно. Ты наколола наше сердечко в том самом месте, где я однажды припрятал безмолвное признание в любви.

Пообещай мне кое-что, Лили. Глядя на свою татуировку, больше не думай ни о чем, кроме этого письма. И когда я буду целовать твою ключицу, вспомни о том, почему я это сделал в первый раз. Из-за любви. Потому что это чудо — исследовать, дарить и получать любовь, терять от нее голову, жить ею и уходить ради нее.

Я пишу тебе, сидя на полу в комнате Джоша. Думаю, то, что случилось с ним сегодня, и всколыхнуло мои воспоминания. У Джоша разболелся живот.

Я ни разу в жизни не ухаживал за больными, да и лекарств дома не держал. Сейчас мне пора прогуляться до аптеки. По пути я забегу в твой дом и положу это письмо тебе под дверь.

Уход за больным человеком — занятие безрадостное. Стоны, запахи, недосып… Тому, кто сидит у постели, приходится почти так же трудно, как тому, о ком заботятся. Каждый раз, когда я измеряю брату температуру или заставляю его пить воду, я думаю о тебе. О том, как ты с материнским терпением за мной ухаживала. Я пытаюсь точно так же заботиться о Джоше, но вряд ли когда-нибудь сравнюсь с тобой.

Ты была такой юной — как Джош через несколько лет. Однако я уверен, что чувствовала ты себя гораздо старше. Да и я тоже. Мы оба испытали такое, чего не пожелаешь ни одному ребенку. И отсюда вопрос: ощущает ли себя Джош на свои двенадцать? Или пережитое давит на него, как на нас?

Я хочу, чтобы он как можно дольше чувствовал себя юным. Хочу, чтобы ему нравилось у меня жить. И пусть он узнает, что такое любовь, раньше, чем когда-то я. Надеюсь, любовь будет поступать к нему в сердце постепенно, а не оглушит своей внезапностью, как меня. Я хочу, чтобы он сроднился с любовью, чтобы она его окружала. Чтобы он ее наблюдал.

Я хочу быть для него примером. Хочу, чтобы мы с тобой стали примером для Джоша и Эмерсон. Я и ты, Лили.

Прошло полгода.

Переезжай ко мне.

Люблю.

Атлас