Дорогая Лили!
Тебе, наверное, будет неловко, когда ты проснешься и поймешь, что проспала наше первое свидание. Мне даже немного любопытно, как ты отреагируешь. Когда я за тобой заехал, ты показалась мне очень уставшей, и я рад, что ты наконец-то отдохнула.
Безумная выдалась неделька, скажи? Я уже думал, что окончательно пропал из твоего поля зрения, как вдруг — бац! Встречаю тебя на улице.
Я мог бы расписывать бесконечно, как важна для меня наша встреча, но пообещал психотерапевту, что перестану говорить тебе всякую чушь. Хотя вряд ли я долго без этого продержусь.
А пока украду у тебя идею и поговорю о нашем прошлом. Так будет справедливо. Ты поделилась со мной сокровенными мыслями, которые записала в непростое для себя время, и меньшее, чем я могу ответить, — это поведать о своей жизни в те годы.
Мой рассказ выйдет более мрачным. Я постараюсь опустить самые суровые подробности, но для понимания того, насколько важна была для меня твоя дружба, тебе необходимо узнать, через что я прошел.
О чем-то я уже упоминал — например, о плачевной ситуации, когда я оказался один в заброшенном доме. Впрочем, бездомным я себя чувствовал гораздо дольше. Сказать по правде, всю свою жизнь. Хотя у меня был дом, была мать, а временами еще и отчимы.
Порой я фантазирую, что когда-то давно моя мать была хорошей. Я помню однодневную поездку на Кейп-Код, где мы впервые попробовали блюдо из креветок в кокосовой стружке, но если мать и проявляла заботу в какие-то другие дни, в моей памяти это не отложилось.
Зато отлично запомнились долгие часы одиночества и попытки держаться от матери подальше. Она быстро закипала и быстро распускала руки. Первые лет десять она была сильнее и быстрее меня, поэтому львиную долю времени я прятался от ее оплеух, от ее сигарет, от ее острого языка.
Да, ей тоже приходилось несладко. Она воспитывала ребенка, работала в ночные смены, чтобы меня прокормить. Однако, как бы я ее ни оправдывал в детстве, факт остается фактом: большинство моих знакомых одиноких матерей отлично справляются, не опускаясь до того, что творила моя мать.
Ты видела мои шрамы. В детали вдаваться не стану. Важно одно: когда мать вышла замуж в третий раз, все стало еще хуже.
К моменту их знакомства мне стукнуло двенадцать. Я и не подозревал, что идет последний мирный и спокойный год в обозримом будущем. Я редко видел мать, потому что она проводила время со своим Тимом, да и дома из-за влюбленности ее настроение улучшилось. Даже забавно, как чувства к партнеру порой влияют на отношения с детьми.
К сожалению, когда мне исполнилось тринадцать, Тим переехал к нам, и следующие четыре года превратились в кромешный ад. Если я не злил мать, я злил Тима. Когда я был дома, на меня орали. Когда я уходил в школу, они ссорились так бурно, что крушили все вокруг, а уборку потом вешали на меня.
Моя жизнь превратилась в кошмар, а когда я достаточно окреп, чтобы за себя постоять, Тим больше не пожелал делить со мной дом.
Мать выбрала мужа. Мне пришлось уйти. Хотя долго меня не упрашивали — я и сам готовился сбежать. К счастью, я знал куда.
Я поселился у друга. Увы, три месяца спустя и он, и его семья переехали в Колорадо.
Мне больше не к кому было идти, да и появись такой человек — не хватило бы денег на дорогу. Оставалось только вернуться к матери и попросить ее принять меня обратно.
До сих пор помню день, когда я вновь появился на пороге того дома. Прошло три месяца, а все уже разваливалось на части. К газону не притрагивались с тех пор, как я подстриг его перед отъездом. Окна лишились стекол, а на месте дверной ручки зияла дыра. Увидев это запустение, ты подумала бы, что я отсутствовал много лет.
Машины Тима во дворе не было, а мамин автомобиль, очевидно, давно стоял без дела: капот открыт, рядом разбросаны инструменты, а у дверей гаража не меньше тридцати банок из-под пива, составленных в пирамиду.
На щербатой бетонной дорожке грудой лежали газеты. Помню, как поднял их и перенес сушиться на один из старых железных стульев.
Затем я постучал в дверь.
Странно стучаться в собственный дом; я постучал на случай, если меня встретит Тим. Взбесится еще, что я вхожу без разрешения. У меня по-прежнему оставались ключи, но Тим ясно дал понять, что, как только я ими воспользуюсь, копы заберут меня за незаконное проникновение.
Я услышал, как кто-то пересекает гостиную. Шторка на окошке, расположенном в верхней части двери, отодвинулась, и во двор выглянула мать. Вначале она молча таращилась на меня, затем немного приоткрыла дверь.
Насколько я разглядел, в два часа дня она еще была в ночной рубашке, а точнее, в заменявшей ее мешковатой футболке с группой «Weezer». Эту тряпку, которую забыл у нас один из маминых бывших, я ненавидел, поскольку группа мне нравилась. Надевая футболку, мать раз за разом внушала мне отвращение к любимым песням.
Она спросила, чего мне надо. Я не стал спешить с ответом. Сначала узнал, дома ли Тим.
Мать открыла дверь чуть шире и сложила руки на груди, обезглавив одного из музыкантов на футболке. Она сказала, что Тим на работе, и вновь осведомилась, зачем я пришел.
Я попросил разрешения войти. Мать задумалась. Окинула взглядом улицу. Не знаю, кого она там высматривала. Возможно, соседей — не дай бог, увидят, как она пускает домой собственного сына.
Она оставила дверь открытой, а сама ушла в спальню переодеться. Помню, в доме стоял зловещий полумрак: все шторы задернуты, поэтому непонятно, день на дворе или ночь. Мигающие часы на плите нисколько не помогали, так как отставали на восемь часов.
Живи я там по-прежнему, настроил бы часы. Раздвинул бы шторы. На кухне не громоздилась бы немытая посуда. Не отвалилась бы дверная ручка, не зарос бы двор, не скопилась бы кипа отсыревших газет. В этот миг я осознал, что на протяжении многих лет хозяйство держалось на мне.
Это вселяло надежду. Возможно, мать с Тимом увидят во мне подспорье, а не обузу, — а значит, позволят остаться дома, пока я не окончу школу.
На кухонном столе я заметил коробку с новой дверной ручкой и внимательно ее осмотрел. Под коробкой лежал чек. Судя по дате, ручку купили две недели назад. Она отлично подходила для входной двери. Странно, что Тим так ее и не приладил.
В ящике стола я нашел инструменты, затем открыл коробку. Прошло несколько минут, и, когда мать вернулась из спальни, на двери уже красовалась новая ручка.
Мать спросила, как это понимать. Я повернул ручку и приоткрыл дверь, продемонстрировав, что все починил.
Никогда не забуду реакцию матери. Вздохнув, она сказала:
— Что за хрень ты все время творишь? Как будто напрашиваешься, чтобы он еще сильнее тебя возненавидел! — Она вырвала отвертку у меня из руки и прошипела: — Уходи скорее, пока он не вернулся!
В том числе и поэтому я с ними не ладил — всякий раз их слова и поступки казались мне неадекватными. Когда я помогал по дому без напоминаний, Тим заявлял, что я намеренно его бешу. А когда я не помогал, он называл меня неблагодарным лентяем.
— Я вовсе не пытаюсь рассердить Тима, — возразил я. — Просто хочу помочь.
— Он сам собирался это сделать, как только найдет время.
Главная проблема Тима заключалась в том, что времени у него было полно. Ни на одной из работ он не продержался и полугода, а в казино проводил больше времени, чем с матерью.
— Значит, Тим нашел работу? — спросил я.
— Ищет, — ответила мать.
— Он сейчас на собеседовании?
По ее лицу я понял, что Тим где-то пропадает. Тем самым сильнее погружая мать в долги.
Полагаю, из-за ее долгов меня в итоге и попросили из дома. Однажды я обнаружил тайник со счетами по маминым кредиткам: везде превышен лимит, просрочены выплаты… Я предъявил это Тиму. А он не любил, когда ему что-то предъявляют. Он предпочитал того безобидного мальчугана, с которым познакомился изначально, а не ершистого подростка, которым я стал. Ему нравилось меня шпынять, не получая отпора. Нравилось манипулировать мной, не отвечая за свои действия.
Увы, тот безобидный мальчуган к шестнадцати годам исчез. Как только Тим понял, что я больше не боюсь его тумаков, он начал портить мне жизнь по-другому. К примеру, оставил без крыши над головой.
В конце концов я плюнул на гордость и выложил матери правду. Признался, что мне некуда идти.
На ее лице отразилось не просто безразличие — раздражение.
— По-твоему, мы примем тебя обратно после всего, что ты тут сделал?
— А что я сделал? Призвал Тима к ответу, когда из-за его игромании ты погрязла в долгах?
Тогда-то она и назвала меня говноедом. Точнее, говноедком. Она всегда делала странную ошибку в этом слове.
Я упрашивал ее, умолял… Она повела себя как обычно. Швырнула в меня отверткой. Я этого не ожидал, ведь я даже спорить не хотел, тем более драться. Увернуться я не успел, и отвертка угодила мне в бровь, прямо над левым глазом.
Я ощупал порез, запачкав пальцы кровью.
Я всего лишь попросил пустить меня домой. Не грубил ей. Не ругался последними словами. Пришел, починил ей дверь и попытался поговорить, а в ответ получил кровавую рану.
Помню, как уставился на свои пальцы и подумал: «Это не Тим. Это сделала моя мать».
Я долгое время винил Тима за то плохое, что происходило в этом доме, а на самом деле все началось с матери. Тим лишь вписался в среду, которая уже прогнила.
Уж лучше я умру, решил я, чем останусь с матерью. До этого в глубине моей души еще что-то к ней теплилось. Некая тень уважения. Каким-то образом я продолжал ценить, что она не дала мне умереть, когда я был маленьким. Но разве это не тот минимум, на который соглашается любой родитель, решая произвести на свет ребенка?
Тогда я понял, что слишком многое ей прощал. Я объяснял отсутствие теплоты между нами тем, что она воспитывала меня одна, однако множество других одиноких матерей и усердно работали, и души не чаяли в своих детях. Эти матери вступались за детей, когда тех кто-то обижал. Эти матери не отворачивались, когда их тринадцатилетний ребенок появлялся на пороге с фингалом под глазом и разбитой губой. Эти матери не позволяли своим мужьям выгонять детей-школьников из дома. Эти матери не швыряли отвертки детям в головы.
И все же я закрыл глаза на ее бессердечие, попытавшись в последний раз воззвать к ее совести:
— Могу я хотя бы забрать свои вещи?
— Мы от них избавились, — процедила мать. — Нам не хватало места.
Я больше не мог на нее смотреть. Она как будто хотела начисто стереть меня из своей жизни, и я пообещал себе, что помогу ей в этом.
Когда я уходил, кровь заливала мне глаз.
Не помню, как прошел остаток дня. Я никогда еще не чувствовал себя таким ненужным, нелюбимым, одиноким. У меня никого не осталось. Никого и ничего. Ни денег, ни вещей, ни семьи.
Только рана над глазом.
Дети и подростки очень впечатлительны, и когда самые близкие, казалось бы, люди годами внушают тебе, что ты пустое место, ты поневоле начинаешь верить. И постепенно превращаешься в ничто.
А затем я встретил тебя, Лили. И пусть я был ничтожеством, ты что-то во мне разглядела. То, чего не видел я сам. Ты первая, кто проявил ко мне интерес как к личности. Никто не задавал мне таких вопросов, как ты. За несколько месяцев нашего знакомства я перестал считать себя никчемным. Благодаря тебе я ощутил свою значимость, уникальность. Твоя дружба подарила мне веру в себя.
Спасибо тебе за это. Даже если наше свидание ни к чему не приведет, я буду бесконечно тебе благодарен, ведь ты увидела во мне то, чего никогда не замечала мать.
Лили, ты лучший человек в моей жизни. Теперь ты знаешь почему.
Атлас
Мне трудно говорить, в горле стоит ком. Я откладываю телефон и вытираю слезы. И почему мы сейчас едем? Будь мы на парковке, я бросилась бы Атласу на шею и обняла крепче, чем его когда-либо обнимали. А еще, наверное, я его поцеловала бы и утащила на заднее сиденье, потому что никто еще не писал мне таких душераздирающе грустных и проникновенных писем.
