Книга Не суди по оперению, страница 129 – Зои Брисби

Максин эта встреча, которой она так страшилась, принесла облегчение. Однако радуясь ей, она чувствовала себя эгоисткой, так как знала, что должна будет опять оставить свою дочь. Жизнь, как и болезнь, бывает иногда очень сурова. И не надо тянуть время. Она терпеть не могла душераздирающие прощания и хотела расстаться быстро и спокойно. Зачем обрекать свою дочь на лишние страдания.

Как ни странно, Максин вспомнила слова из песни Далиды^[61]: «Да, я хочу умереть на сцене, с искрящейся душой, умереть легко, на последнем свидании». Ее сцена – больничная кровать с белыми накрахмаленными простынями, но душа у нее искрится. Из серой и блеклой она, окрашиваясь разными оттенками, превратилась в сияющую всеми цветами радуги. И у нее, Максин, случилось даже не одно, а два последних свидания, с Алексом и с Леони.

Ей несказанно повезло встретить их на своем пути. Круг замкнулся. Необходимо было расстаться с молодыми в здравом уме. Так, по крайней мере, она будет окружена двумя любящими людьми и здесь, и там, где, как она надеялась, ее уже ждали. Хотя при мысли о расставании с Леони и Алексом сердце ее разрывалось, она утешалась, думая, что они позаботятся друг о друге.

Алекс чувствовал, что происходит в душе у Максин. Они уже стали достаточно близки, чтобы он был способен это понять. Совместный побег создает прочные связи между людьми. Алекс выразительно посмотрел на Максин, и она грустно улыбнулась в ответ.

— Мне пора прощаться с вами.

Алекс подался вперед и вцепился в спинку кровати.

— Еще не время, Максин.

Она пожала плечами.

— Вам надо побороться. Врач сказал, что сделают анализы…

— Я прекрасно знаю, что со мной. И не нуждаюсь в том, чтобы какой-то тип в белом халате это подтвердил.

Она легла на спину и скрестила руки на груди на манер средневековых надгробных статуй. Потом, приняв благообразный вид, закрыла глаза.

Воцарилась тишина. Леони едва сдерживала глухие рыдания и готова была броситься обнимать мать, которую она наконец-то узнала. Однако Алекс аккуратно, но твердо удержал ее за руку и наклонился к старой даме.

— Что это, позвольте спросить, вы делаете? Думаете, вы фараон, что ли? Я не готов бальзамировать ваше тело. Я, конечно, понимал, что вы старая, но не представлял, до какой степени!

Максин открыла сверкающие гневом глаза и уселась со стремительностью, поразительной для человека, отдавшего богу душу. А затем со всего маху треснула Алекса по плечу.

— Я не старая, а винтажная! И, как все винтажное, я вхожу в моду.

— Или выходите из нее.

Алекс получил еще одну затрещину. А на лице Максин появился легкий румянец.

— Я не дряхлая, а старинная. И, как все старинное, я редкая и ценная.

— Или разбитая.

— Разбитое можно склеить.

— Рад это слышать от вас.

Максин промолчала, видя довольно улыбающегося Алекса. Она нахмурила брови, а потом весело расхохоталась. Ученик превзошел учителя.

Леони молча присутствовала при этой странной перепалке. Она не все поняла, но увидев, что Максин обрела силы, успокоилась. Может, она-таки успеет узнать поближе свою мать?

Врач вошел в палату без стука. Впрочем, он, возможно, и постучал, но никто не услышал. Это был высокий и худой мужчина, с осунувшимся и почти серым лицом. Алекс уже видел его раньше, но из-за опасного состояния Максин не разглядел внимательно. Обнаружив, что он выглядит усталым или даже больным, Алекс пришел в замешательство. Разве врач не должен быть живой рекламой своей больницы? Он бы доверял больше эскулапу атлетического телосложения, розовощекому, белозубому и аккуратно причесанному. Тогда как этот, казалось, встал в три часа ночи и сунул пальцы в розетку, чтобы проснуться. А Алекс хотел, чтобы у Максин было только все самое лучшее.