Книга Искупление, страница 173 – Элизабет фон Арним

Старая миссис Ботт замолчала, но взгляд ее не отрывался от Милли, чтобы тотчас заставить ее умолкнуть, если та вдруг снова откроет рот. Довольно, решила она, сколько можно слушать всякий вздор, пора всем угомониться. Они не знают, как справиться с жизнью? Что ж, мама сделает это за них. Бедные глупые дети уже достаточно наговорили друг другу о том, что сделали или не сделали другие и что делать или не делать дальше. Она не позволит, чтобы и Милли выставила себя на посмешище.

Но Милли стояла молча и не пыталась снова заговорить, так что старая дама отвела от нее глаза и посмотрела на остальных. Голова ее тряслась, но, как ни удивительно, взгляд остался цепким и внимательным.

— Я устала, – объявила она коротко, и все тотчас зашевелились, шумно задвигались сбившиеся в кучку возле окон зятья. – Я устала, мои дорогие, – повторила старуха и ободряюще кивнула оживившейся толпе, а когда оживление спало, прибавила: – Мне всегда казалось, что в конторах Сити на удивление тихо и спокойно, иначе люди бы туда не приходили.

Толпа снова пришла в движение. С необычно смущенными лицами, на которых читалось и немалое облегчение, зятья начали по одному отходить друг от друга.

— Уолтер Уокер, дорогой, ты уходишь? – одобрительно спросила почтенная дама, когда ее старший зять выступил из-за туалетного столика и осторожно, бочком двинулся к двери. – Вот и правильно. И мой зять Ноукс тоже уходит. Кейти, ты, конечно, захочешь уйти вместе с мужем. Мои дорогие, я устала, – повторила она снова и взглянула на сыновей, которые вместе с женами стояли тесной кучкой, не вполне понимая, что делать. Теперь уже задвигались все. Мужчины разглаживали руками жилеты и подхватывали портфели. Старая миссис Ботт смотрела на них, и стоило ей заметить, что кто-то медлит, настойчиво, с растущим нетерпением говорила: – Я устала, дорогие мои. – Когда же Мод, старшая дочь, женщина решительная, из тех, кого не так-то просто выдворить из дома против их желания, вздумала было возражать, мать резко оборвала ее, словно нашалившего ребенка, и приказала придержать язык.

После этого все дочери тихо, боязливо потянулись к выходу: сцена, когда одной из них, женщине шестидесяти двух лет, велели помалкивать, а та послушно повиновалась, отбила у них всякое желание прекословить. Вдобавок лицо матери угрожающе побагровело. Что, если ее хватит удар и она вдруг возьмет да умрет прямо здесь, в эту самую минуту? Разве не замучит их тогда совесть?

— Я устала, мои дорогие, – в который раз повторила почтенная дама, раздраженная их медлительностью: покрасневшее лицо ее внушало тревогу.

Ботты заторопились. Сыновья подхватили жен под руки и потащили к дверям, испытывая приятное облегчение, оттого что дальнейших сцен и объяснений удалось избежать хотя бы на время. Еще больше радовало их, что излияния Милли вовремя прервали, не дали ей обнажить душу. Довольно с них ее наготы. Вдобавок какое теперь имело значение, в чем именно она согрешила? Главное, старина Берти в ее грехах не замешан и все они благополучно избавились от проклятого развода. Кое-кто из них охотно пожал бы руку или как-то иначе выразил свою симпатию бедняжке, которая все стояла у изножья кровати, словно не знала, следует ли ей тоже исчезнуть или нет, ведь, в конце концов, это она вытащила их всех из страшной бездонной ямы. Нора и Мейбл хотели бы расцеловать ее, но каждый раз, стоило кому-то замешкаться, старуха властно твердила: