Книга Искупление, страница 88 – Элизабет фон Арним

Девушке пришлось немало потрудиться, чтобы заставить Артура в это поверить. Понадобилась даже помощь ее матери: лишь когда та отвела его в сторону и объяснила, как обстоят дела, он наконец прозрел и понял то, что представлялось очевидным всем остальным. И тогда Артур тоже влюбился: страстно, безоглядно, с обреченностью камня, увлекаемого в бездну оползнем, поддался он тому неодолимому чувству, что настигает пожилого мужчину при встрече с сияющей, восторженной, жаждущей любви юностью. И ради нее, ради девушки, на которой Артур собирался жениться, ради этого стройного изящного чуда с подобными прелестному фрукту губами и гибкими мальчишескими движениями ему следовало сторониться диванов. Вдобавок одна эта мысль вызывала у него отвращение. Удивительное дело – теперь ему странно было вспоминать, что долгие годы он по привычке ласкал Милли среди подушек и привычно принимал ее ласки на этом диване. Теперь же, стоило подумать о диване, подушках и прежних ласках, его начинало мутить.

Ему не хотелось дотрагиваться до Милли, не хотелось, чтобы она прикасалась к нему. Только что, когда она обняла его, он почувствовал мучительную неловкость, странный стыд и жалость, а ведь всего месяц назад при их последней встрече они стояли на этом коврике перед камином и прощались почти в такой же позе, и это казалось ему совершенно естественным, никакой неловкости он не испытывал.

«Ну что я могу поделать? – подумал с раздражением Артур. Неожиданное вдовство Милли встревожило и ошеломило его, и он искренне сожалел, что придется причинить ей боль. – И надо же было Эрнесту умереть именно сейчас! Нет, вы только подумайте!»

Огорченный и рассерженный, он опять осмотрелся, нет ли чего-то пригодного для сидения.

— Артур, – заговорила Милли, – скажи наконец, что случилось.

— Здесь негде присесть, – бросил он резко, словно не мог ничего ответить, пока не усядется.

— А чем плох диван?

— Нет-нет! – нервно выпалил Артур, и ее последние сомнения исчезли, крохотный клочок надежды, за который она держалась, выскользнул из рук. Теперь она знала.

При посадке в тот день на поезд, как, надо заметить, бывало всякий раз после помолвки, когда ему вспоминалась Милли, Артур сказал себе, что она женщина разумная и все поймет. Безусловно, она не могла выйти за него замуж, ведь Эрнест был жив, и казалось естественным, что со временем, после долгих лет преданности ей Артуру когда-нибудь захочется жениться, обзавестись собственной семьей. Возможно, Милли даже почувствует облегчение, думал он, обрадуется, что больше не придется ездить в Челси, ведь она уже немолода и, вероятно, быстро утомляется.

Но с беднягой Эрнестом случилось то, чего никто не ждал, и теперь Артур очень боялся, что Милли рассчитывала выйти за него замуж. Разумеется, так и будет, ведь она не знала, что произошло с ним в Риме, и, естественно, ее ждет жестокий удар, когда он ей расскажет.

Нет-нет, размышлял он, пытаясь отыскать несуществующие стулья (отчаянные мысли вспышками проносились у него в голове), оправдывает лишь страстная взаимная любовь, а именно такая любовь преобразила его жизнь и чудесным образом вернула ему молодость, но, по мнению Милли, он должен жениться на ней.

Конечно, сама она не способна на чувство, которое теперь в его понимании именовалось любовью. Ей уже сорок пять, женщина средних лет. А такие, сказал себе несведущий Артур, давно позабыли, что такое страсть и вожделение. Раньше он не думал о Милли как о даме средних лет: время текло незаметно для них обоих, плавно катилось вперед на колесах привычки, – но сразу же вспомнил о ее возрасте, когда обнаружил, что любим самой юностью, и смог собраться с мыслями, начать вспоминать. Тогда он с необычайной отчетливостью вспомнил Милли и все с ней связанное и счел естественным, желая от всей души в это поверить, что такая немолодая женщина будет только рада, если ее оставят в покое, если любовник навсегда исчезнет из ее жизни, ибо даже самый вялый любовник, даже бледная тень любовника наверняка ей в тягость.