Книга На твоей орбите, страница 25 – Эшли Шумахер

Но сегодня я не буду думать о нем. Не буду.

В наказание за потраченное время я поставила будильник на час раньше, чтобы изучить предложения от – я смотрю на название вкладки – Чикагского университета.

Но не поэтому мама прислоняется к косяку двери с озабоченным выражением лица.

Нет, это потому, что я бормотала что-то уточке, когда она вошла.

— Хорошо поговорили? – спрашивает мама.

Она заставала меня и за более глупыми занятиями, но я все равно краснею.

— Да, – отвечаю. Решаю подыграть и глажу статуэтку по голове. – Уточка считает, что в Чикаго слишком холодно.

Мама входит в комнату, ее одежда мокрая от пота. Она, наверное, встала час или два назад. Она всегда ходит на долгие пробежки, когда мы селимся на новом месте: это помогает ей обжиться.

— Уточка права, – говорит мама, заглядывая в экран через мое плечо. – Тебе точно понадобится еще одна куртка. – Она замолкает, читая написанное. – Не знала, что тебя интересуют социальные науки.

«Откуда? – хочу я спросить. – Даже я не знаю, что меня интересует».

Я ожидаю, что разговор, которого я так тщательно избегала, случится здесь, сейчас, у статуэтки-уточки и до того, как я пойду в школу, и, возможно, увижу Сэма, и вернусь… к ничему. Мама напрямую спросит, чем я хочу заниматься, кем я хочу стать, а я одним махом разочарую ее и всех своих предков, ответив: «Понятия не имею».

Но мама ничего не спрашивает, а передает мне батончик мюсли и сырную палочку.

— Для школы, – говорит она. – Съешь в автобусе.

Она уходит, а сердце все еще колотится от адреналина – но того, который замешан на страхе.

Каждый раз, когда мама спрашивает, чем я хочу заниматься, удалось ли мне сузить список интересов – как будто он у меня вообще есть, – я бормочу что-то про бизнес-образование, которое везде пригодится, и дальше меня не донимают. Наверное, мама не осознает, насколько я растеряна, как мне страшно от необходимости делать выбор. Я хорошо прячу свои чувства. Словно моя единственная жизненная директива (никто мне ее не навязывал, но я ее придерживаюсь, сколько себя помню): не усложняй жизнь матери, которая тебя любит и тащит вас обеих. Ей и без тебя есть о чем переживать.

Говорю себе, что все в порядке. Сегодня я начну разбираться, кем хочу стать. Сегодня я составлю список направлений и буду по одному их вычеркивать.

Я смогу.

Приняв это решение, я чувствую, как сердце успокаивается, но вот желудок будто сжал чей-то кулак. Сжал и продолжает давить. Сильно.

Впервые за целую вечность я паникую при мысли о том, что надеть в школу. Нет ни подготовленного образа, ни амплуа, а еще – хотя я не решаюсь признаться в этом даже самой себе – сегодня меня увидит Сэм.

Одежда ничего не изменит. Я не решу вдруг, что вернуться к обычной жизни – это плохой план, что нам с Сэмом нужно попробовать дружить. Я не стану подвергать сомнению свое решение найти себя. Но я знаю, что Сэм меня увидит, и от этой мысли нервничаю до тошноты. Как будто на вопрос «Что надеть?» есть правильный ответ, а я его не нахожу.

Когда я понимаю, что еще немного – и опоздаю, побеждает паника, и я одеваюсь почти так же, как вчера. Неважно, кто ты, с джинсами и футболкой не ошибешься. Несмотря на тревогу, я забываю про одежду, когда захожу в школу. Тяжелые двери с металлическим стуком запирают меня в безумии утренних коридоров.