Книга На твоей орбите, страница 55 – Эшли Шумахер

В начале каждого сезона, до начала учебного года, у нас по две тренировки в день, на которых мы пашем до изнеможения. В это время тренеры, особенно старшие, толкают нам лекции о «снижении рисков», «ваше тело – ваш инструмент», бла-бла-бла. Обычно они подразумевают под этим наркотики, алкоголь и незащищенный секс, но в этом году тренер Пембертон рассказывал про неосторожное вождение и – что странно – про лазанье по деревьям и прыжки на батутах: «Парни, вы же не хотите поставить под удар свои шансы играть в университетской команде из-за какой-нибудь глупости. А то залезете на дерево, сломаете руку и половину сезона просидите на скамейке запасных».

Его слова эхом раздаются в голове, а затем превращаются в рев: ветка под правой ногой сгибается, и через мгновение я шлепаюсь спиной на землю.

Окно спальни Новы открывается, озаряя стену слабым светом лампы. Лежа на траве, я вижу лишь ее силуэт в кольце света, напоминающий мне свечи со святыми из продуктового.

— Сэмми, – шипит Нова. – Какого хрена? Что с тобой не так?

Второй раз она при мне ругается, и воспоминание о первом заставляет меня засмеяться. Видимо, Нова решает, что я стукнулся головой. Она мило ворчит и говорит:

— Не двигайся и никуда не уходи. Я спускаюсь.

Первый раз она выругалась, когда мы сидели в дыре в заборе. Придумывали имя жуку, которого Нова нашла в школе и «весь день носила в пустом ланч-боксе», как она гордо заявила, чтобы подселить его в Улиткоград.

— Ему нужно имя, – сказал я ей.

— Да, и мне кажется, – сказала Нова, – ему подойдет Сукин Сын.

Я давлюсь слюной. Удивительно было слышать такое ругательство из уст Новы, а не от родителей.

— Ты знаешь, что это значит? – спросил я, уверенный, что она понятия не имеет.

— Оно означает того, кого ты любишь, – сказала Нова. – Я услышала в фильме, который мама смотрела. Тетя ударила мужчину по щеке и сказала: «Я люблю тебя, сукин сын», а затем они поцеловались, так что ему, наверное, понравилось.

— Нет, оно другое значит, – сказал я ей и тут же продолжил, чтобы избежать очевидного вопроса: – Может, Элвин? Как в «Бурундуках»?

Моя тактика не сработала.

— А что тогда оно значит?

Мне не хотелось, чтобы ругательства звучали рядом со мной и Новой, но я слышал их от мамы и папы. Это выражение я ненавидел сильнее остальных: ведь слово «сын» родители в другом контексте не употребляли. Я не желал такого бедному жуку.

— Что-то плохое, – наконец ответил я. – Это плохие слова.

Нова моргнула, и я подумал, что она продолжит задавать вопросы, но она просто пожала плечами.

— Ладно, – сказала она. – Так как его назовем?

Теперь рядом со мной стоит повзрослевшая Нова, тяжело дыша и покраснев, хотя, может, мне только так кажется в слабом свете далекой лампы.

— Сэм, – говорит она и кладет ладони мне на щеки, как в прошлую пятницу. Я так и привыкнуть могу. – Сэм, ты ударился? Ничего не сломал? Мне…

— Помнишь жука? – спрашиваю я.

Нова наклоняет голову.

— Господи, – тихо говорит она. – У тебя сотрясение. Очень сильное сотрясение. Я звоню девять-один-один. Зову твоего отца. Я…

Она замолкает, когда я убираю ее ладонь от щеки и подношу ко рту, чтобы заглушить смех. Не работает.

Она вырывает ладонь из моей руки и вскакивает на ноги.

— Я позову твоих родителей, – говорит она.