Книга Кулинарная школа в Париже, страница 111 – Софи Бомон

Ранее в тот день, после окончания занятий, она нашла Макса, когда он собирал свои коробки, и сказала очень просто, по-французски:

— Я скучала по тебе. Очень сильно.

Сначала он ничего не ответил, просто заключил ее в объятия, и какое-то мгновение они стояли, тесно прижавшись, вдыхая аромат друг друга, а затем он очень мягко произнес:

— Прости меня.

— Это мне следовало бы извиниться, – пробормотала она, а он возразил, что это не так, тогда она рассмеялась и сказала, что он просто хочет, чтобы последнее слово осталось за ним, и он поцеловал ее в макушку со словами:

— Что-то подсказывает мне, что будет нелегко.

И вот так просто все снова стало хорошо. Нет, не просто так, Габи знала это. В ее работах и в его презентации было сказано много такого, что невозможно было выразить никаким другим способом. И они пришли к взаимопониманию, чего никогда бы не произошло, если бы они вообще не оказались в разлуке.

Тогда Габи обнаружила, что может спросить о его бабушке без всякой горечи; и она могла сказать, что он был рад, хотя и не стал оправдывать грубость пожилой леди. Макс сказал, что дал понять своей бабушке, что она перешла черту, и, хотя она официально так и не извинилась (не в ее характере!), она выразила сожаление по поводу того, что вечер закончился так, как закончился. Возможно, когда-нибудь, предположил он, Габи снова захочет принять ее приглашение, но Габи возразила – настала ее очередь. Когда он удивленно взглянул на нее, она добавила:

— В ресторане по моему выбору. Обеденное время, суббота. Подойдет?

Макс присвистнул.

— Правда? Ты уверена?

— Я бы не предлагала, если бы не была уверена, – с улыбкой ответила она. – Но на этот раз ей лучше поостеречься – я не собираюсь никуда убегать. Или позволять ей снисходительно относиться ко мне.

— И я тоже, – тихо отозвался он.

И вот теперь, когда они сидели, допивая ароматное вино и наблюдая, как пара голубей пытается собрать последние крошки их пиршества – хотя там почти ничего не осталось, – Габи почувствовала умиротворение, которого давно не испытывала. Совсем скоро они с Максом отправятся обратно в отель, где он останется с ней на ночь, но пока им было достаточно просто сидеть здесь вдвоем, пока древняя река несла мимо них свои воды, а веселые компании любителей пикников праздновали идеальный весенний вечер.

* * *

На некотором расстоянии от Габи и Макса, на лодке, пришвартованной в порте де Л’Арсеналь, Кейт, Арно и пара его соседей, которых он пригласил на ужин, также отмечали этот вечер. Они расправились с остатками свинины в соусе «конфи», картофеля на гриле и зеленого салата, которые он приготовил, и приступили к изысканным маленьким пирожным, которые Кейт нашла в любимой всеми кондитерской в Маре. Соседи, в свою очередь, принесли с собой удивительный арманьяк в качестве дижестива к насыщенному красному вину из Прованса, а затем Арно зажег гирлянду и поставил пластинки на своем старом проигрывателе (по его словам, он ни за что не собирался слушать музыку на стриминговых площадках).

Сначала играли песни классических французских исполнителей, вроде Эдит Пиаф, Жака Бреля и Максима Ле Форестье. Их богатые, мощные голоса, полные эмоций, поющие о жизни, любви и потерях, разносились над каналом, заставляя Нину возбужденно лаять и привлекая других лодочников, которые подходили поболтать, посмеяться и выпить по бокалу арманьяка, пока Арно не поставил пластинку блестящей сенегальской группы семидесятых годов под названием Orchestra Baobab, о которой Кейт никогда раньше не слышала, но все присутствующие, похоже, были хорошо с ней знакомы. Это заставило всех пуститься в пляс, а когда на палубе стало не хватать места, все переместились на набережную, в то время как Нина, перестав лаять, уселась на палубе и наблюдала за ними с какой-то печальной снисходительностью. Кейт не смогла удержаться от смеха, увидев такое выражение на мордашке собаки. Все это было частью вечера – не имело значения, что она не знала ни музыки, ни большинства людей и что она чувствовала себя слегка навеселе, она просто танцевала и танцевала, поддавшись радости, дикости, силе освобождения, выпуская все наружу, просто танцуя, танцуя, танцуя. Ей нравилось танцевать, и когда она была подростком, и когда ей стукнуло двадцать с небольшим, но Джош ненавидел танцы, говорил, что из-за них люди выглядят глупо. Он вечно отказывался ходить в места, где могла возникнуть угроза начала стихийных танцев. Она приняла это так, как принимала слишком многое. Она так много подавляла в себе. Слишком много! Но теперь она сбрасывала это с себя – смирение, ограничения, рамки. Хватит! Хватит!