Книга Кулинарная школа в Париже, страница 129 – Софи Бомон

— Стой, погоди-ка минутку, – начал он, поднимаясь вслед за ней. – Ты не можешь так со мной поступить, ты не можешь просто уйти…

— Разве? – насмешливо ответила она и зашагала прочь быстрым шагом, пока он что-то кричал ей в спину, сердито и бессвязно. Проходя мимо барных окон, она увидела, как бармен вышел из-за стойки, чтобы убедить Клода успокоиться. «Надеюсь, ты попытаешься его ударить, и он уложит тебя плашмя, – мстительно подумала она. – Надеюсь, ты перепачкаешь кровью весь свой симпатичный пиджачок и свою симпатичную рубашку, надеюсь, они позвонят копам и…» Раскалившаяся добела ярость в ее груди была подобна ликованию и поддерживала ее на протяжении нескольких кварталов, прежде чем у нее не начали подкашиваться ноги и ей не пришлось присесть на низкий каменный забор. В груди у нее болело, а в горле стоял такой ком желчи, что она боялась, что ее вырвет прямо на месте.

Как она могла оставаться с ним так долго? Как она могла не видеть в нем того, кем он был – нарцисса, чье извращенное самолюбование никогда не позволило бы ему по-настоящему сблизиться с кем-то? Ни с ней, ни с Мари-Лорой, ни с той блондинкой, кем бы она ни была, – ни с кем, даже с мужчинами дружить он не мог. То, с какой ненавистью он отзывался о Серже, те комментарии, которые он делал в прошлом в адрес Жюльена, ее учеников, друзей, даже случайных прохожих на улице; комментарии, которые он считал остроумными, но которые на самом деле были просто лицемерными: все отражалось в зеркале его собственного болезненного самолюбия. Почему она не замечала этого раньше? Ну, может, она и видела и ей было не по себе, но она просто не задумывалась о том, что это значит. Что это значит на самом деле. Сильви закрыла на это глаза в самом начале, потому что была ослеплена его красотой, обаянием, самообладанием и, конечно, сексом… Но какое-то время назад ее любовь к нему начала угасать, она это знала. И все же, подумать только, она поставила ему ультиматум в отношении Мари-Лоры, потому что хотела укрепить их отношения! Ее ввели в заблуждение. А может быть, и нет, может быть, подсознательно она знала, что это заставит его показать себя во всей красе: не как преданного возлюбленного, а как нарцисса, которым он на самом деле и являлся. «Я должна радоваться, что узнала правду», – подумала она, но в ее сердце не было ни радости, ни даже ярости, только безграничная усталость, из-за которой ей казалось, что до ее квартиры еще далеко.

Поднявшись на свой этаж, она увидела полоску света под дверью Сержа, но стучать не стала. Сейчас было неподходящее время бросаться в его объятия, просто чтобы заглушить тоску и боль. Это было бы несправедливо по отношению к нему. И это уничтожило бы все шансы, которые у них могли быть.

Позже, забравшись в постель после рассеянного просмотра пары серий «Люпина» и перекусив едой, что осталась ещё с обеда, она довольно долго лежала без сна, прежде чем, наконец, смогла заснуть.

На въезде в деревню Виллер-Бретоннё стояла табличка, которая гласила: «Побратим города Робинвейл». Упоминание об этом маленьком городке на северо-западе штата Виктория было лишь одним из признаков присутствия австралийцев здесь, на Сомме, во время Первой мировой войны. Музей в старой школе, который после войны был перестроен на пожертвования жителей штата, был полон характерных лиц, австралийских и французских, смотревших со старых черно-белых фотографий. Фотографий, запечатлевших не только войну и смерти, но и застолья и встречи, а также местных ребятишек, с любопытством разглядывающих высоких, дерзких на вид молодых людей, приехавших с другого конца земного шара воевать. Стены были украшены резными изображениями австралийских животных, а табличка с гордой надписью на французском и английском языках гласила: «Никогда не забудем Австралию». Кейт была тронута до слез. Это показалось ей таким интимным – в отличие от огромного кладбища Австралийского национального мемориала, расположенного недалеко от Виллер-Бретоннё, которое они посетили ранее. От его бесконечных рядов белых надгробий, растянувшихся на красивых зеленых холмах, захватывало дух – такое огромное пространство, такое немое, но наглядное напоминание о массовой бойне. Но здесь, в тихом маленьком музее, – они с Арно были единственными посетителями в тот момент, – хранились истории отдельных людей, которые попадали в самое сердце.