Книга Брак по расчету, страница 105 – Фелиция Кингсли

На экране появляется фото леди Дэнбери на церемонии вручения кубка Уимблдона в 1983 году, как она пожимает руку Макинрою.

Я скептично приподнимаю бровь: леди Дэнбери сейчас больше похожа на водонагреватель – так по какому же закону геометрии она сможет надеть то платьице на фото 1983 года?

Не знаю, смотреть или отвернуться. Как в фильме ужасов: так и тянет зажмуриться, но неодолимый инстинкт заставляет держать глаза открытыми – чистый мазохизм.

Неожиданно музыка меняется, и из динамиков гремит голос Леди Гаги, а сам зал наполняется дымом – даже у нас с Харрингом в университетской комнате так не бывало.

Я поворачиваюсь к диджею и думаю, что по окончании вечера ему предстоит не самая приятная четверть часа.

Тут Харринг изо всех сил толкает меня локтем в грудь и резко дергает за рукав:

— Черт, смотри! Смотри! – и указывает на подиум.

Это Дэнбери, да – точнее, ее девятнадцатилетняя внучка. И платье на ней мало чем напоминает то самое с церемонии вручения кубка Уимблдона ее бабушкой: его укоротили, а у жакета оторвали рукава.

Комната погружается в полнейшую тишину: женщины от шока, а мужчины, наоборот, похоже, вышли из состояния нейровегетативной комы, в которой пребывали еще минуту назад.

Следом выходит двадцатилетняя племянница лорда Перри в полной форме для гольфа своей тети, но обновленной. Тетю, кстати, я бы ни за что не хотел увидеть в этих шортах ни на поле, ни вне его. Но племянницу встречают восторженные аплодисменты. Харринг, к примеру, все руки отбил.

Одна за другой на подиум выходят дочери, внучки и правнучки всех этих дряхлых развалин, присутствующих в зале, в нарядах, отданных на благотворительность, только укороченных и ушитых.

Дамы превратились в молчаливые восковые статуи, но мужчины еще никогда не выглядели столь оживленными. И настолько готовыми заполнять свои чековые книжки. Сидящие рядом Харринг и Сэмюэль устроили импровизированное жюри, и при каждом выходе модели поднимают вверх лист бумаги с оценками.

Даже его высочество лорд Невилл с самого начала показа не переставая хлопает в ладоши.

Мужчины будут вечно благодарны Джемме, но не хотел бы я оказаться на ее месте, когда мы вернемся домой.

Возможно, по воле провидения я стану вдовцом.

Показ почти закончен, но тут на подиум выходит последняя девушка: на ней огромные солнечные очки из тех, что носили звезды шестидесятых годов, и короткая белая шубка из шиншиллы. Когда она доходит до конца подиума, с озорным видом расстегивает пояс, показывая, что под верхней одеждой почти ничего нет: только полупрозрачное кружевное боди песочного цвета и длинное жемчужное ожерелье ниже талии.

— Кто-это-та-кая? – по слогам едва слышно произносит Харринг, комкая в руках лист с оценками.

— Моя… – я даже не могу это произнести, – жена.

И точно в подтверждение моих страхов она поворачивается, снимает очки и спускает шубку с плеч.

Это Джемма.

Я почти слышу, как стул моей матери опрокидывается и она падает на пол в обмороке.

Когда Джемма наконец исчезает за занавесом, в зале темнеет.

Я почти уверен, что, когда это манто надела прабабушка леди Антонии, на встречу с царицей Александрой в далеком 1911 году, на ней под мехом было одежды побольше.

— Кто-то там наверху тебя очень любит, Паркер, – замечает Харринг, все еще выбитый из колеи этим показом.