Книга Ранчо горячих свиданий, страница 107 – Лайла Сэйдж

Такое начало меня удивило. Сколько я себя помнил, папа очень бережно относился ко всем старым строениям на ранчо. Для него было важно не строить новое, пока можно пользоваться старым, и не оставлять заброшенные постройки в небрежении только потому, что это проще и дешевле, чем за ними присматривать.

— Но так и не смог решиться, хоть воспоминания об этом доме были не самые радостные, – продолжал отец. – Но ты, Уэстон – ты смог разглядеть в нем то, чего не видел я. И я так тобой горжусь!

С этими словами он вытащил из кармана своей джинсовой куртки и положил передо мной бумажный конверт.

Я взял его в руки.

— Что это? – спросил я, вскрывая конверт.

— Договор дарения, – ответил он.

Я застыл на месте. Верно ли я расслышал?

— Договор дарения? – повторил я медленно, не уверенный в том, что правильно его понял.

— На твое имя. На этот дом и пятнадцать акров вокруг него.

Что-то сжало мне горло. Я стиснул конверт в руках.

— Пусть у тебя будет личный уголок «Ребел блю» – твой, и только твой.

Слезы защипали мне глаза.

— Ты серьезно? – перепросил я дрожащим голосом.

— Если бы моя жизнь шла по плану, «Ребел блю» никогда не стало бы моим, – сказал папа. – А жизнь без «Ребел блю»… зачем она вообще нужна? Рано или поздно, – продолжал он, – ранчо унаследует Август. И станет здесь отличным хозяином.

Я молча кивнул. Все верно: я никогда не хотел владеть «Ребел блю» – это мечта Августа. Но мне хотелось быть частью «Ребел блю».

— Но и ты заслуживаешь своего уголка на этой земле.

Я медленно открыл конверт, достал из него бумаги, на которых стояло мое имя. Все правда: Небесный дом теперь мой! Я поднял глаза к потолку, пытаясь сморгнуть слезы.

Наконец-то исполнилось мое заветное желание. Доказать себе: я способен на то, чем и я сам, и мои родные будут гордиться.

— Спасибо, папа! – вот и все, что мне удалось выдавить. – Это… это просто… спасибо!

— Я горжусь тобой, Уэстон, – с хрипотцой в голосе ответил он. – И мама тобой бы тоже гордилась.

Черт, это выстрел прямо в сердце! Он что, хочет, чтобы я разревелся прямо у него на глазах? Я знал, что отец упоминает маму лишь в самых серьезных случаях.

Несколько мгновений мы оба молчали; мне нужно было пережить этот миг, и папа, должно быть, это понимал. Затем он кивнул в сторону еды, собранной мною для Ады.

— Ладно, – сказал он, – иди, не заставляй девушку ждать.

Я улыбнулся. Повторять это дважды ему бы точно не потребовалось!

Когда я вошел в Небесный дом, Ада снимала полиэтилен с большого зеркала, только что повешенного на стену в гостиной. Даже полиэтилен не мешал заметить, что с зеркалом комната выглядит намного просторнее.

Дом был прекрасен – но его красота бледнела рядом с красотой Ады Харт, в черной майке-безрукавке и линялом комбинезоне.

В зеркале она увидела меня, и ее отражение улыбнулось моему. Только мне Ада улыбалась так тепло и открыто – и как же мне это нравилось!

— Что ты здесь делаешь? – спросила она.

— Вот, ужин тебе принес, – ответил я, показывая ей пакет с едой.

— А от чего улыбка шире лица? – поинтересовалась она. Я поставил пакет на пол и подошел к ней сзади. – Серьезно, – продолжала она, – по-моему, у тебя сейчас щеки треснут.

Я обнял ее за талию, и она прижалась ко мне. Я поцеловал ее в плечо – прямо в одну из татуированных розочек.