Книга Несмеяна для босса, страница 97 – Алёна Амурская

Тогда его фраза “веди себя хорошо, Яночка, а то у меня тут всё предусмотрено, если кого-то придётся изолировать” показалась шуткой. Но теперь в моем воспоминании она звучит как приговор.

Мы поднимаемся вверх по лестнице на второй этаж, где расположен кабинет с хорошим обзором на территорию со стороны дороги. Я иду сама, без слов. Знаю, что сопротивление ничего не даст. Герман всегда планирует всё до мелочей. Если он выпустил на охоту за мной Бейбарыса лично - значит, он уже принял окончательное решение, как со мной поступить.

И вот я стою перед его дверью. В животе холодно, как будто я съела целый поднос льда. Я знаю, что сейчас начнётся спектакль. Он будет вежлив. Возможно, будет тонко улыбаться и спросит, как у меня дела. Как будто сам не приказывал разрушить мне репутацию и использовать для наживки с Короленко. Не говоря уже о его навязчивой идее оплодотворить меня от его братца-уголовника Глеба, наводящей меня на смутные, пока еще не вполне оформившиеся подозрения.

Я знаю, как он разговаривает, когда злится. А сейчас он явно зол. Потому что я сорвалась с радаров. Потому что я посмела не быть тем, что он лепил из меня с самого детства - его послушной безропотной куклой.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Кабинетная дверь открывается без стука. Внутри всё так же, как я помню: массивный стол, дубовые панели, старинные часы на стене и тревожный запах агрессивного мужского одеколона. И вот сам хозяин - сидит за столом, спиной к окну, с тем самым выражением на лице, которое я ненавижу. Хищно-добродушным. Будто волк надел пенсне и притворился школьным завучем.

— Ну наконец-то, - говорит Герман, и голос у него звучит почти ласково.

Я не отвечаю. Только стою, напряжённая, как струна. Он поднимается, обходит стол и подходит ближе. Присматривается.

Мои мысли шумят, словно у меня в голове работает вентилятор на полную мощность. Почему именно сейчас? Что он знает? Догадывается ли, что я уже в курсе про Батянина? И… главное… где сейчас его больной на всю черепушку братец, сбежавший из СИЗО?

Герман смотрит на меня с таким выражением, будто пытается угадать, сломалась я или ещё держусь. Его глаза сверкают холодным тусклым светом, но губы растянуты в намеке на выражение, от которого у меня внутри всё сжимается.

Это не человек, это монстр в пиджаке. Я хорошо знаю эту улыбку. Это его рабочая маска, под которой прячется нечто гораздо более страшное - ненасытная жажда обладать, управлять, подчёркивать власть.

— Садись, - говорит он, кивая на кожаное кресло напротив. - У нас с тобой много дел.

Я медленно присаживаюсь. Мои пальцы подрагивают в такт противной внутренней дрожи.

— Ты ведь понимаешь, моя девочка, что тебе нельзя так вот просто исчезать, - говорит он после паузы жутковатым отечески снисходительным тоном. - Даже если Медведские с кавказской шавкой Бати сильно настаивали. Ты должна была сбежать от них и связаться со мной…

Он не задаёт вопросов. Он не ищет объяснений и просто как бы рассуждает вслух. Причем сразу ставит меня в позицию виноватой. Это прямо-таки классика всех привычек Мрачко. Виновата потому, что я дышу не по его графику.

И всё это время я только думаю об одном: что он задумал? Ведь с его манией всё всегда многослойно. Он никогда не действует сразу. Он сначала заплетает свою паучью сеть, а потом подтягивает её к себе медленно, с наслаждением наблюдая за мучениями дергающейся в ней мухи.