Книга Несмеяна для босса, страница 98 – Алёна Амурская

— Я волновался, - рассеянно роняет Герман и тянется к белоснежному пузатому заварнику, источающему аромат свежего напитка. - Ты ведь знаешь, как я к тебе привязан. Кстати, как насчет чая?..

На этом месте у меня чуть не дёргается глаз от удивления. Он шутит, что ли? Или газлайтингом балуется, пытаясь внушить мне, что в наших отношениях не было ни его угроз убить меня за бесполезность, ни его неоднократной подставы перед Короленко?

Герман пододвигает ко мне чашку с ароматным чаем, почти не глядя. Рассеянно, словно мыслями уже в следующем разговоре, или вовсе где-то вне этой комнаты. Движения его плавные, привычные, он действует с той непринужденной уверенностью, которая бывает у людей, контролирующих всё вокруг и не считающих нужным притворяться учтивыми.

— Попробуй, остынет, - негромко бросает он, откидываясь в кресле и устремляя взгляд куда-то в сторону, мимо меня. Словно я лишь одна из деталей интерьера. - Говорят, у чайных листьев тоже есть характер. Этот, например… с нотами терпения. Или терпимости. Как тебе угодно.

Он вздыхает, скрещивает пальцы на животе, откидывая голову назад. И умолкает, снова погрузившись в свои мысли.

Меня немного сбивает с толку его неожиданно новая манера. Прямо сейчас Герман не давит, не сверлит взглядом, не требует ничего. Будто бы мы и правда ведём мирный разговор. Будто это не он меня сюда притащил и запер Реву Виссарионовну в подвал. Не он держит мою жизнь в кулаке.

Запах чая тёплый, уютный, почти домашний. Он пахнет чужим нормальным детством. Жаль, что не моим

Я осторожно прикасаюсь к чашке, чувствую её тепло сквозь фарфор. Медленно подношу к губам. Если сделаю хоть глоток, Герману станет понятно, что я не в истерике. Что я принимаю правила этой сцены. А значит, ослабит бдительность.

Я делаю глоток, потом еще один и еще. Чай терпкий, с лёгким послевкусием цитруса и чего-то пряного. Обманчиво приятный…

И тут Герман, словно проснувшись, выпрямляется в кресле. Опускает взгляд на меня и вдруг говорит совсем другим голосом. Не рассеянным, а собранным, насмешливым и холодноватым:

— Я решил быть с тобой честным, Яна. Отныне полностью. Без игры.

Насторожившись, я застываю с полупустой чашкой в руках. Герман с усмешкой смотрит мне в лицо и вкрадчиво добавляет:

— А теперь, моя девочка, пей свой чай и раскрой уши пошире. Потому что я расскажу тебе кое-что действительно интересное.

Некоторое время он помалкивает, глядя в точку в окне, где за ветками едва виден пруд, мутный и неподвижный, будто там тоже всё замерло в ожидании. Прямо как я с этой неладной чашкой в руках.

— Мой отец был старомодным ублюдком, - говорит Герман вдруг без перехода. Голос у него становится грубее, как будто он вспоминает что-то неприятное и одновременно притягательное, как болячку, которую хочется сковырнуть. - У него была "настоящая семья". Жена вся из себя правильная, приличная, эдакая нежная дщерь дипломата. И один сыночек, золотой и бесценный. Наш с тобой любимец - Андрюша Батянин. Всё при нём.

Я с трудом удерживаю взгляд. Где-то на краю сознания пульсирует тревога: слишком много информации, слишком спокойно он это говорит. Чай в чашке остывает, а тело моё как будто наливается ватной тяжестью.

— Но была ещё одна... - он цедит это слово с такой снисходительностью, будто рассказывает анекдот. - Любовница. Моя мать.. О-о, она была чистый огонь, а не баба. Не просто так папаша от неё голову потерял.