Книга Ничуть не влюблены, страница 121 – Шарлотта У. Фарнсуорт

Внутри горят все огни. Они заливают искусственным сиянием нетронутую ледяную поверхность. Приглушенные цвета линий под замерзшим слоем воды – единственное, что нарушает грязно-белое пространство.

На льду никого нет, но по центру нижней секции трибун сидит одинокая фигура. Дверь на арену захлопывается, отдаваясь выстрелом по пустому залу. Конор поднимает лицо. Если его выражение и меняется, мне отсюда не разглядеть.

Я пробираюсь туда, где он сидит. И всю дорогу чувствую на себе тяжесть его взгляда и жалею о том, что мне не хватило ума закрыть дверь тихо. Мне бы не помешало больше времени, чтобы решить, что сказать.

Мне нужна хорошая тема, чтобы разбить лед. Каламбур намеренный.

Когда я дохожу до Конора, он ничего не говорит. Я сажусь рядом на деревянное сиденье и делаю глубокий вдох, который вымораживает меня изнутри. Конор сменил костюм на треники и выцветшую футболку. Верная толстовка «Хоккей Холта» висит на спинке рядом.

Молчание.

Он заговаривает первым:

— Хочешь схватить переохлаждение?

Ну хотя бы заметил платье, которое я надела в надежде его увидеть.

— Это наряд для жаркого «дома братства», – объясняю я.

— И почему ты не там?

— Потому что там нет тебя.

Снова молчание. За одно умелое движение, которое может успешно осуществить только тренированный спортсмен, серая толстовка слетает со спинки сиденья и оказывается у меня на коленях.

Мне слишком холодно, чтобы упрямиться. Я хватаю мягкий хлопок и натягиваю через голову, борясь с морозом. Меня окружает аромат кедра.

Конор продолжает смотреть вперед. Я прослеживаю его взгляд. Мы сидим прямо по центру катка, смотря на центральный круг и две скамьи для команд. Я запрокидываю голову и изучаю темно-синее знамя, свисающее со стропил.

— Хорошо смотрится, – говорю я, рассматривая шелковистую ткань, что объявляет мужскую хоккейную команду Университета Холт чемпионами дивизиона.

— Да, хорошо, – соглашается Конор. Он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. – Ты спрашивала, стал бы я играть в хоккей, если бы играл Хью.

— Да, я помню.

— Я соврал, сказав, что не знаю. Не стал бы.

— О! Ясно.

Конор вздыхает:

— Я всю жизнь не хотел быть похожим на него. Дело не только в измене. Это был мой способ наказать его. Если он не хотел меня, я не хотел его.

— Я понимаю, Конор. Не надо объяснять.

— Нет, надо. – Он смотрит на меня, пронзая взглядом своих чертовых серо-голубых глаз. – Я не люблю хоккей больше, чем ненавижу Хью. Но я больше люблю тебя. Я перестал ассоциировать свои чувства к тебе с ним – с любым из Гаррисонов – уже очень давно, и, наверное, надо было сказать тебе об этом. Но я говорю сейчас.

Я пожевываю нижнюю губу. У меня сосет под ложечкой. Сердце заходится. Он говорит все, что я хочу услышать. Но я не уверена, что могу позволить себе в это поверить.

А еще он испортил мое признание в любви, признавшись первым.

— Конор…

— Ты меня любишь?

Я сглатываю и отворачиваюсь.

— Да, – шепчу я.

— Между нами с Хью – и нами с Лэндоном – всегда будет бардак. Слишком много всего случилось. Я не выбирал их как семью. Но я выбираю тебя.

— И ты просишь меня выбирать?

— Нет. Я понимаю, что отношения с ними для тебя важны. Серьезно. Я просто говорю, что не могу ничего обещать. Темы с Хью – ну есть одна тема, больше, чем я когда-либо смогу сказать. Темы с Лэндоном – я не знаю, как это все будет выглядеть. Я говорю, что мои отношения с ними, скорее всего, останутся как есть. Я спрашиваю, можешь ли ты не выбирать их прежде меня.