Книга Миля над землей, страница 95 – Лиз Томфорд

И я застываю на месте, потому что прямо впереди – голова с каштановыми кудрями, впрочем, сегодня они собраны в пучок и обмотаны желтой банданой. Стиви сидит на холодном цементном бордюре, подтянув колени к груди и обхватив голову руками.

То, сколько места эта девушка в последнее время занимает в моей голове, немного напрягает. То, что, я думал, будет интрижкой на одну ночь, превратилось в бесконечную надежду на повторение, но последние несколько недель и несколько коротких поездок, которые у нас были с тех пор, как я увидел ее на наш отложенный Хэллоуин, Стиви держалась на расстоянии.

Это раздражает.

Даже с расстояния в квартал я вижу, как слегка вздрагивает ее спина, а потом она поднимает взгляд и лихорадочно вытирает щеку.

Нет, нет, нет. Я не утешаю плачущих. Поправка: я не утешаю плачущих девушек. Особенно тех, с кем я переспал. Утешение добавляет интимности, от которой я хотел бы держаться подальше, но, очевидно, никто не сказал об этом моим ногам, потому что они помимо моей воли несут меня прямо к сидящей на бордюре печальной стюардессе.

Стиви сидит, уткнувшись лицом в ладони, не зная, что я сижу рядом с ней и задумчиво смотрю в землю. Мои штаны стоят больше, чем недельная зарплата некоторых людей, но вот он я, протираю задницей отвратительный бордюр посреди отвратительного центра Чикаго.

— Ты следишь за мной? – Я толкаю ее плечом в плечо в надежде, что шутка все сгладит, что бы, черт возьми, сейчас ни происходило.

Но этого не происходит.

Стиви отрывает от сложенных на груди рук взгляд покрасневших глаз цвета морской волны. Веснушчатый нос припух и покраснел, а печаль на лице не может быть более очевидной.

— О боже. – Она отворачивается от меня, вытирая нос и щеки рукавом своей огромной фланелевой рубашки. – Уходи. Не нужно, чтобы ты это видел.

— Ты в порядке?

— Ага. – Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, по-прежнему от меня отворачиваясь. – В полном порядке.

— Ну, слава богу. Потому что как бы тебе было неловко, если бы я застукал тебя плачущей на обочине.

Поднося к губам свой кофе, я прячу улыбку, а она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мы вдвоем смеемся. И ее смех так приятен. Он намного лучше, чем хлюпанье носом, которое она пыталась от меня скрыть.

На этот раз я толкаю ее коленом.

— Что случилось?

Она поправляет крошечное золотое колечко в носу, которое сдвинулось, когда она вытирала его рукавом рубашки.

— Умерла собака.

— Твоя собака? – Мое сердце немного замирает.

— Нет. – Она качает головой, указывая большим пальцем через плечо. Вытянув шею, я читаю вывеску на обветшалом здании позади нас. ПСЧ – «Пожилые собаки Чикаго».

— Я здесь работаю волонтером, и одна из наших собак умерла. Ей было двенадцать, и пришло время, но мне грустно, что она была здесь, а не дома с кем-то, кто бы ее любил.

О черт. Это нехорошо. Прозвище Стиви – ироничное, потому что она никогда не показывала свою милую сторону. Ни разу. И теперь, сидя на этом бордюре, она решает показать мне, что на самом деле она – действительно милая? Я не знаю, готов ли я к тому, чтобы это оказалось правдой.

— Ну а ты любила ее?

— Конечно. Но это не одно и то же. Она заслужила собственный дом с теплой лежанкой и любящего хозяина. Они просто хотят кого-нибудь безоговорочно любить, но вместо этого находятся здесь.