Книга Негодяй, страница 109 – Бернард Корнуэлл

Ветер бушевал и бился в черные стекла окон. А сквозь шум ветра слышался отдаленный грохот – это океанские волны обрушивались на берег. А неподалеку тысячи ручейков соленой воды сбегали из бухты в холодной тьме, затопляя болота и колыша водоросли, где водились самые жирные моллюски. Здесь обитали и устрицы, и самые красивые на свете ракушки, и мидии, и омары, такие, что пальчики оближешь. А когда надоедали омары, можно было полакомиться спинкой трески, свежей жареной меч-рыбой, или пеламидой, или сельдью; в старые времена в редком погребе не висела к началу зимы целая оленья туша, а осенью были в изобилии утки и чирки и ягоды – клюква и черника. Здесь было хорошо жить – и умереть тоже. Когда сэндвичи были съедены и кофе выпит, я вернулся к выкопанному мною ящику.

Я вынул оттуда остальные обоймы к кольту, а затем извлек мое любимое оружие – полуавтоматический карабин М–1. Это было простое в обращении, всегда готовое к бою оружие, также времен Второй мировой войны, оно было хорошо отлажено и обладало превосходным боем.

Я вычистил и зарядил карабин. Он, так же как и кольт, был украден в Бостоне и предназначался для отправки в Ирландию для ИРА, но я не отправил их, а сохранил для себя, и теперь это оружие должно помочь мне охранять золото Саддама Хусейна. Мысль о золоте напомнила мне, что утром я должен найти телефон-автомат и узнать у Джонни, нет ли каких-нибудь вестей о «Мятежной леди».

Потом я отнес оружие наверх. Сара Син Теннисон не оборудовала электричеством второй этаж, так что мне пришлось отыскать свечку, чтобы осветить себе дорогу в спальню, где я снова увидел висящий на стене свой старый гарпун. Этот гарпун был превосходной работы: его поржавевшая головная часть была шести футов длиной, и острие ее было зазубрено. Она была насажена на деревянную рукоять, и общая длина таким образом увеличивалась еще на шесть футов. При помощи гарпуна я закрыл дверь на случай, если неприятель попытается захватить меня ночью врасплох, затем разделся, положил кольт и карабин рядом с кроватью, забрался под стеганое одеяло Сары и заснул.

Я спал как убитый, проспал рассвет и все утро, проспал ночной прилив и предполуденный отлив и проснулся, только когда волны вновь рвались на сушу через болотные каналы. Яркий свет зимнего солнца освещал желтые обои стены и переднюю панель комода из соснового дерева, на котором Сара Син Теннисон поставила двух стаффордширских фарфоровых собачек. Я чувствовал запах океана и одновременно ощущал запах Сары на простынях и наволочках. Прошло много времени с тех пор, как я спал в кровати, пахнущей женщиной, и мысли мои, конечно же, вновь обратились к Ройзин.

У меня было немало женщин после Ройзин, и ни одна из них не походила на нее. Я убеждал себя, что романтизировал образ Ройзин, чтобы защитить себя от сложностей, от других привязанностей, но, по правде сказать, я сам стремился к осложнениям, я хотел быть таким, как Джонни, хотел, чтобы дом был полон детей, собак, слышались их шум и возня, хотел иметь жену. Я хотел того, что именуется просто нормальной жизнью, хотя в действительности это редкое везение, возможное лишь тогда, когда присутствует любовь.

Я повернулся на другой бок. Сара Теннисон повесила на стене, отделявшей спальню от лестничной клетки, четыре гравюры. Это были старые гравюры, изображавшие далекие города с соборами, с множеством шпилей и арок. Где она достала эти гравюры? И с кем покупала их? И кто из мужчин приходил сюда, в мой дом, и лежал на этих простынях, и брился в моей ванной, и выпивал вечернюю порцию виски, наблюдая, как тень постепенно закрывает болота? Может быть, здесь иногда спал затюканный Уильям и просыпался от звука приливной волны, прорывавшейся к болотам? Я ощущал запах женщины на теплых простынях, и во мне просыпалась ревнивая зависть.