Книга Негодяй, страница 40 – Бернард Корнуэлл

— Как тебе нравится Дублин? – спросил я Герри. Лайм был почти в бессознательном состоянии, но Герри, казалось, чувствовал себя превосходно.

Мы подняли паруса и шли переменными галсами^[21] на северо-восток по крутой волне, вздымавшей большие фонтаны соленых брызг. Я шел под парусами, чтобы сэкономить горючее, и рассчитывал после наступления ночи пройти мыс Бон. Я еще не привык к этому судну, которое оказалось не таким хорошим ходоком, как обещали очертания его корпуса. Оно глубоко сидело в воде и с трудом преодолевало даже такие волны, на которые другие суда его габаритов легко взлетали. Бывший владелец, видимо страхуясь, перегрузил его балластом и, несомненно, сделал из него то, что хотел, – надежное, послушное судно, достаточно удобное для плавания в спокойный летний день. Но «Корсар» был плохо приспособлен для работы в такой зимний день, как сегодня, при сильном порывистом ветре, и я боялся даже подумать о том, как он будет вести себя с дополнительным грузом в тысячу фунтов в трюме. Но так или иначе я ничего уже не мог сделать – разве что вытянуть его на берег и срезать кусок свинца с киля. И все же лучше слишком тяжелое судно, кое-как переваливающееся с волны на волну, чем легковес, скачущий по волнам.

— Дублин чертовски паршивый город, – ответил Герри на вопрос о том, как понравилось ему жить в столице Ирландии, и Лайм очередным стоном выразил свое согласие.

— Почему же паршивый? – спросил я.

— Потому что в этом проклятом городе до нас никому нет дела, – с возмущением заявил Герри. Так же, как и Лайм, он не скупился на непристойные слова, употребляя их для того, чтобы придать определенный оттенок, подчеркнуть смысл сказанного или же просто в качестве универсальной замены для любого слова, которое в данный момент выпало из его скудного запаса слов. – Дублинцы плевать на нас хотели! – продолжал он. – Я говорю, Господи, мы все время рискуем своими проклятыми жизнями ради Ирландии, а эти проклятые дублинцы не ставят и в грош все, что мы сделали! Проклятая ирландская полиция гоняет нас, и нам говорят, что знают, кто мы такие и почему мы оказались в Дублине, и, дескать, стоит нам только пошевелить мизинцем, как они посадят нас в каталажку и весь дух из нас выбьют. Я говорю этому проклятому полицейскому: я, дескать, сражаюсь за вашу проклятую Ирландию, и вы, вашу мать, должны быть мне благодарны, а этот говнюк мне отвечает, чтобы я проваливал отсюда!

— Да, тяжко, – посочувствовал я.

Во времена своего пребывания в Дублине я не раз видел, как активисты ИРА, бежавшие с севера, где им угрожал арест, пробирались на юг, ожидая, что их будут там встречать как героев, а в действительности сталкивались с полным равнодушием и даже с осуждением их деятельности. Один житель Дублина выслушивал рассказы северянина в течение целого вечера, а в конце концов с усталым видом сказал мне, что, если бы англичане захотели жестоко отомстить Ирландии, они не нашли бы лучшего способа, как вернуть Ольстер ирландцам.

Неуклюжему «Корсару» понадобилось три дня, чтобы добраться до Гар-эль-Мельха. Это оказалась небольшая гавань, окруженная древними крепостными стенами. Вход в гавань был забит илом до такой степени, что мне пришлось переползать через отмель, дождавшись высокого прилива. В моей навигационной книге было сказано, что в этом умирающем ныне порту когда-то находили убежище страшные берберийские пираты, но для Лайма и Герри важно было лишь одно – есть ли в деревушке под стенами заброшенных крепостных укреплений кабак.