Книга Кровавый навет, страница 160 – Сандра Аса

— Проклятье, что вы делаете? – воскликнул Себастьян, вне себя от ярости. – Мыслимо ли так грубо обращаться с дамой?

— Цыц! – приказал комендант, закрывая камеру. – Ступайте вперед, в конец коридора.

— Прошу вас, посадите меня в соседнюю камеру, – взмолился Себастьян, заметив, что его ведут к самой дальней двери.

— Ишь чего вздумали. Это вам не постоялый двор. У нас покои не выбирают. Ступайте вперед.

— Помилуйте, сеньор! Близость друг к другу будет нашим единственным утешением.

— Вперед!

— Умоляю вас. Мы добрые христиане, и мы не…

— Ступай в конец коридора, черт бы вас побрал! – рявкнул комендант. – Добрые христиане, добрые христиане! Добрые христиане на здешние стены не мочатся, глупец. Поторопитесь! Я не намерен возиться с вами всю ночь.

Отодвинув засов второго застенка, он добавил:

— Воздержитесь от болтовни и ведите себя как положено. Слышите эхо? Любой звук разносится по тюрьме и слышен наверху. Если до меня донесется хоть слово, узнаете, что такое дружеские объятия.

Наконец он ушел, забрав с собой факел, единственный источник света в этом скорбном месте, и застенки окутал непроницаемый мрак.

Себастьян и Маргарита не знали, что такое дружеские объятия, однако ими владела такая тоска, что в этих словах им почудилась надежда. Второе название этой штуковины – рогулька еретика – звучало гораздо менее приветливо: то был железный обруч, приваренный к вертикальному стержню с заостренным концом. Когда обруч надевали на шею, стержень оказывался между подбородком и грудью, вонзаясь в то или иное место, в зависимости от движений рта или головы, и, чтобы избежать болезненных ощущений, приходилось молчать и сидеть неподвижно.

Стараясь не замечать крыс, холода, вони и луж, пленники улеглись на пол. Измученные, растерянные и до того напуганные, что даже не было сил плакать, они закрыли глаза и погрузились в тяжелую дремоту, полную кошмаров.

А комиссар тем временем прибыл в контору.

Дабы сохранить тайну инквизиции, он отпустил всех, кто его сопровождал, за исключением двух фамильяров Священной канцелярии, попросив их подождать снаружи. Войдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что в конторе все перевернуто вверх дном, а на тех, кто описывает вещи, прямо-таки лица нет.

— В чем дело? Вы что, привидение увидели?

— Гораздо хуже, – ответил принимающий имущество, указывая на мешочек, лежавший на столе Себастьяна.

— Грешен я! – воскликнул комиссар, перекрестившись. – Неужто это…

Он угадал. В складках пахнущей водкой тряпки, перепачканное засохшей кровью и посыпанное солью, лежало сердце Матео, вырванное из груди и будто взывающее к справедливости.

Притаившись за углом, Алонсо наблюдал за домом, ожидая, что будет дальше.

Когда закованные в цепи Себастьян и Маргарита появились на крыльце и, спотыкаясь, двинулись к паланкинам, он был настолько потрясен, что даже не шелохнулся. Потом альгвасил принялся заталкивать их в паланкины, и Алонсо, придя в ярость, едва удержался, чтобы не броситься на негодяя и не ударить его по лицу.

Мозг кипел, выдавая все новые и новые вопросы. Что случилось? Почему с родителями так обращаются? Почему на них капюшоны и цепи? Куда их везут? От чего убегают они с Диего?

Он пытался ответить хотя бы на один из них, но полнейшая растерянность не позволяла придать мыслям хоть какую-нибудь стройность. К тому же он начинал замерзать. Снега не было, однако дул яростный ветер, словно зимние небеса обрушили на землю всю свою полярную мощь. Ледяные пощечины ветра были так сильны, что, даже прижав подбородок к груди, Алонсо не мог от них увернуться.