Книга Неглубокая могила. Лютая зима. Круче некуда, страница 71 – Дэн Симмонс

— «O seculum insipiens et inficetum», – сказал Пруно и не стал переводить.

Папочка Соул вздохнул.

— Сейчас он процитировал Катулла^[15]. «О глупый и безвкусный век». Когда Фредерик становится таким, я вспоминаю замечание Теренция^[16]: «Ille solus nescit omnia». «Лишь он один ничего не знает».

— Вот как? – встрепенулся Пруно, открыв глаза и обратив безумный взор на Папочку Соула. – «Nullum scelus rationem habet… – Он указал на Курца. – Has meus ad metas sudet oportet equus…»^[17]

— Вздор, – возразил Папочка Соул. – «Dum abast quod avemus, id exsuperare videtur. Caetera, post aliud, quum contigit, illud, avemus, Et sitis aequa tenet!»^[18]

Пруно перешел на что-то похожее на древнегреческий и сорвался на крик.

Папочка Соул ответил ему, судя по всему, на древнееврейском. Забрызгала слюна.

— Благодарю за ужин и приятную беседу, господа, – сказал Курц, направляясь к низкому проему.

Теперь двое философов спорили уже на совершенно непонятном языке. Они начисто забыли о существовании Курца.

Курц вышел.

Курц поставил свою машину рядом со старым ржавым пикапом Дока. Снег усилился, и силуэты зданий терялись на фоне почерневшего неба. Курц положил маленький револьвер 38-го калибра в карман пальто, проверил, что в другом накладном кармане лежит коробка с патронами, и прошел по черному скользкому асфальту стоянки к зияющей пасти заброшенного сталеплавильного цеха.

Войдя в распахнутые ворота, он сразу же почувствовал что-то неладное.

Все выглядело и пахло как обычно: холодный металл, остывшие открытые печи, огромные тигели, смутно темнеющие под потолком гигантскими половниками, горы шлака и известняка, лужицы тусклого света под редкими лампами и светящийся вдалеке центр управления Дока, – и все же определенно что-то было не так. У Курца волосы на затылке встали дыбом, а по спине побежали холодные мурашки.

Вместо того чтобы пойти напрямую по открытому пространству между угольно-черными грудами шлака, Курц пригнулся и бросился бегом к лабиринту ржавых механизмов, нагроможденных справа. Сжимая в руке револьвер, он затаился за невысокой железной перегородкой.

Ничего. Все неподвижно. Никаких звуков. Ни даже тени движения.

Некоторое время Курц стоял на месте, переводя дух и убеждаясь, что его не видно ни с какой стороны. Он не мог сказать, что именно его спугнуло, – но как раз внимание к подобным мелочам позволило ему продержаться в тюрьме больше одиннадцати лет, причем большую часть срока за его голову была назначена награда.

Держась в тени, Курц стал медленно пробираться к центру управления. У него мелькнула мысль броситься к выходу и добежать до «Бьюика», но для этого потребовалось бы пересечь открытое пространство. Если выяснится, что все в порядке и Док ждет его наверху, Курцу, возможно, будет неловко за свое мелодраматическое поведение, однако он предпочитал смущение пуле в голове.

Курц двигался по периметру огромного пустынного зала, приближаясь к центру управления короткими перебежками ярдов по пять, а то и меньше, все время укрываясь за грудами труб и тавровых балок или полуразобранными механизмами. Он оставался в иссиня-черных тенях и не подставлялся под огонь из более темных мест. И почти не производил шума. Так Курц смог преодолеть две трети расстояния, но когда он дошел до конца ряда станков, до стальной лестницы в центр управления оставалось еще шестьдесят или семьдесят футов открытого пространства.