Книга Египетская сила, страница 49 – Татьяна Нильсен

Мустафа устал за день, как собака, но всё-таки решил позвонить адвокату, рассказать в деталях о новой информации и договориться о том, в какое время он передаст с рук на руки гражданку Спиридонову.

Мулла пропел четвёртый раз, значит, время шло к четырём часам дня. Клавдия не знала куда и зачем её повезут, но то, что она не вернётся в камеру стало понятно, когда охранница, которая пришла за ней, жестами объяснила, чтобы Клава забрала свои вещи. Что она думала, когда шла по душным, длинным коридорам? Женщина не знала какое число и какой месяц, она сбилась со счёта, да и давно перестала считать. За всё это время в камере практически ничего не происходило. Несколько раз в неделю приходила надзирательница и уводила кого-нибудь на допрос или на свидание. Клава слышала, да и в кино смотрела о жестокости в русских тюрьмах. Но здесь никому ни до кого не было дела. Её никто не долбал, не унижал, да и вообще на неё почти не обращали внимания. Женщины переговаривались между собой, читали Коран, молились, иногда даже тихо смеялись. Когда пытались заговорить на непонятном языке, русская только пожимала плечами. Чаще всего к ней обращалась старая египтянка. Клава вспомнила рассказ Татьяны о том, что к бабке-повитухе обратилась женщина, которая изменила своему мужу и забеременела. Несчастная справедливо боялась, что муж может до смерти забить её плетями на глазах у детей и родственников, вот приползла на коленях, умоляя спасти её и её брак. Про клинику и речи нет– аборты в Египте запрещены законодательством. Старуха не ради денег, а от жалости к любвеобильной сделала криминальный аборт, от которого несчастная скончалась едва добравшись до дома. По законам Египта с такими преступниками не особенно церемонились, и если бабке оставили жизнь, то срок припаяли до того приличный, что надежды увидеть небо с другого ракурса, а не из окна тюремной камеры, не осталось. Вот это серое, морщинистое лицо с внимательными глазами-бусинами стало для Клавдии телевизором, радио, газетой, журналом, книгой. Это лицо стало для неё окном в другой мир, который она не понимала. А бабуся садилась рядом, протягивала кусок лепёшки и чётко проговаривала:

— Кабаз, – Клава только хлопала глазами, а старуха не унималась, трясла бутылку с водой перед носом со словами. – Ма-ан, – потом показывала на себя скрюченным пальцем. – Айчегюль, – и палец упирался в плечо русской, до которой стало доходить, что от неё хотят.

Она терпеливо повторяла:

— Кабаз – хлеб, ма-ан – вода, – Клава прикладывала руку к груди. – Я – Клава.

Так она учила арабские слова. В камеру иногда приносили газеты и женщина или показывала на фото, или рисовала на обрывках всё, что приходило на ум– дом, солнце, яблоко, дерево, а Клавдия повторяла и повторяла эти трудно произносимые слова. Женщина сама не знала, зачем ей это, интересно ли, но так время проходило быстрее и она отвлекалась от тягостных мыслей. Однажды старуха из складок своего тёмного балахона вытащила бобы и начала раскидывать перед собой на полу. Вскоре подняла глаза на русскую и улыбнулась беззубым ртом. То, о чём лепетала женщина на арабском, и что значит её улыбка, было не понятно. Клава по привычке пожала плечами, а сама решила про себя, что старуха нагадала перемены. Она вздохнула с надеждой– хоть какие-нибудь– плохие или очень плохие, но перемены. Всё лучше, чем находится в тяжком неведении. И вот сейчас мрачная процессия шла по гулкому коридору, и ей не было страшно, не было обидно, жалко, она смирилась. «На всё твоя воля, Господи». – который раз думала Клава, садясь машину между двумя полицейскими.