Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 20 – Arden

Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком, отсекая серую улицу.

Внутри магазина царил полумрак. Окна были заложены кирпичом почти доверху, оставляя лишь узкие бойницы под потолком, сквозь которые просачивался пыльный свет.

Воздух здесь был густым, как кисель. Пахло не продуктами.

Пахло старым деревом, пряностями (гвоздикой и черным перцем), дешевым табаком и чем-то металлическим — сладковатым запахом ржавчины и крови.

Алена замерла у входа, давая глазам привыкнуть к темноте.

Магазин изнутри казался огромным. Потолки терялись во тьме, а стеллажи уходили вглубь длинными рядами, образуя лабиринт.

— Проходи, не стой на сквозняке, — прогудел Михалыч.

Он стоял за высоким прилавком, похожим на крепостную стену. С его места просматривался весь зал.

Тесак он отложил, но далеко убирать не стал — лезвие тускло блестело на деревянной столешнице, изрубленной глубокими шрамами.

Алена сделала шаг вперед, сжимая лямку рюкзака.

Она шла вдоль полок, сканируя ассортимент.

Справа стояло то, что можно найти в любом сельпо.

Пирамиды консервных банок «Килька в томате» с выцветшими, пожелтевшими этикетками. Казалось, их выпустили еще до распада Союза.

Пачки соли, окаменевшие от влажности.

Коробки спичек.

Хозяйственное мыло — темные, пахнущие щелочью бруски.

Бутылки водки «Пшеничная» с белыми этикетками.

Но слева…

Левая сторона магазина напоминала кунсткамеру или лабораторию безумного алхимика.

Здесь полки были заставлены стеклянными банками. Разными — от трехлитровых до крошечных, из-под детского питания или лекарств.

Крышки были залиты сургучом или перемотаны синей изолентой.

Внутри банок клубился туман.

Где-то он был серым, почти прозрачным. Где-то — густым, чернильно-синим. В одной банке пульсировало что-то золотистое, похожее на светлячка.

Алена подошла ближе, не в силах оторвать взгляд.

На каждой банке был наклеен бумажный ярлычок. Почерк — размашистый, грубый, химическим карандашом.

«Первый поцелуй. 1986». (В банке плавало что-то розовое, нежное).

«Гордость за сына. 2001». (Золотое свечение).

«Смех без причины. Дата стерта». (Прозрачный, легкий газ).

Были и другие банки. Темные. Тяжелые.

«Страх темноты».

«Ревность».

«Убийство по неосторожности».

Эти стояли на нижней полке, в тени. От них веяло холодом.

— Руками не трогать! — рявкнул Михалыч. Его голос эхом отразился от стен. — Стекло тонкое. Разобьешь — надышишься чужим горем, потом не откачают.

Алена отдернула руку.

— Это… товары? — спросила она.

— Это валюта, — усмехнулся Михалыч. — Кто-то сдает, кто-то покупает. Круговорот. Некоторые, знаешь ли, любят чужой радостью закинуться, когда своей нет. Как наркоманы.

В глубине зала, между стеллажами с крупой, послышалось шарканье.

Алена обернулась.

К прилавку, прижимая к груди пустую авоську, брел человек.

Мужичок. Маленький, сухой, в пальто, которое было ему велико размера на три.

Его трясло. Крупной, алкогольной дрожью.

Он не смотрел на Алену. Он видел только Михалыча. Или, скорее, то, что стояло за спиной Михалыча на полке.

Водку.

Мужичок подошел к прилавку и положил на него дрожащие руки.

— Михалыч… — заскулил он. — Душа горит. Выручай.

Мясник посмотрел на него сверху вниз, как на таракана.

— Семеныч. Опять ты. Вчера же приходил.

— Вчера… вчера мало было… Михалыч, дай «беленькую». В долг запиши. Я отработаю. Я дров наколю…