Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 21 – Arden

Михалыч покачал головой. Его лысина блестела в свете тусклой лампочки.

— Дрова у меня есть. И долг твой, Семеныч, уже в тетради не помещается. Ты пустой.

— Не пустой! — взвизгнул мужичок. — Есть еще! Я найду!

Михалыч вздохнул — тяжело, театрально. Достал из-под прилавка пустую банку с завинчивающейся крышкой. Поставил перед мужичком.

— Ну, ищи. Только мусор не давай. Про погоду не возьму. Про рыбалку твою — тоже, там вранья много. Давай чистое. Детское есть? Или уже всё пропил?

Семеныч зажмурился. Его лицо исказилось от напряжения. Он рылся в своей голове, как в помойном ведре, пытаясь найти хоть что-то ценное.

— Есть… — прошептал он. — Велосипед. «Школьник». Папка подарил. На день рождения. Красный. Звонок блестит…

Михалыч прищурился.

— Велосипед… Ну, на поллитру потянет. Если с эмоцией. Давай.

Он открутил крышку банки и резко поднес её к лицу мужичка.

— Выдыхай! — скомандовал он.

Алена затаила дыхание.

Семеныч открыл рот.

Из его горла вырвался не воздух.

Из него потекла серебристая, вязкая субстанция. Она была похожа на ртуть или густой сигаретный дым. Она светилась изнутри слабым, теплым светом.

Субстанция медленно, неохотно перетекла в банку.

Мужичок дергался, его пальцы скребли по дереву прилавка. Из глаз текли слезы.

Это выглядело как рвота. Как физическое исторжение части себя.

Как только последняя капля упала в банку, Михалыч ловким движением закрутил крышку.

Семеныч обмяк, едва не упав на пол.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел в одну точку. В его глазах что-то погасло. Огонек разума стал тусклее.

— Держи, — Михалыч поставил перед ним бутылку водки.

Семеныч схватил её обеими руками, прижал к груди, как ребенка.

— Спасибо… — прошептал он.

— А что ты мне отдал, помнишь? — спросил Михалыч с ухмылкой.

Семеныч наморщил лоб.

— Я… я отдал… за велосипед.

— А какой велосипед? Кто подарил?

Мужичок моргал. Его лицо было пустым.

— Не помню, — тихо сказал он. — Просто… просто велосипед.

Он развернулся и побрел к выходу, шаркая подошвами. Он забыл отца. Забыл радость подарка. У него осталась только водка и пустота.

Михалыч взял банку, встряхнул её (серебристый дым закружился вихрем) и наклеил чистую бумажку. Карандашом вывел: «Велосипед. Радость. 1975».

Поставил банку на полку за спиной.

Потом перевел взгляд на Алену.

Его глазки-бусинки блеснули жадным интересом.

— Ну что, красавица. Насмотрелась? Теперь твоя очередь. Чего желаешь?

Он оперся огромными ручищами о прилавок, и Алена почувствовала себя мухой, которую рассматривает паук.

— У тебя, я вижу, товара много. Ты полная. Городская.

Алена подошла к прилавку. Дерево столешницы было иссечено ножом и пропитано въевшейся грязью.

Она чувствовала на себе взгляд маленьких глазок-бусинок. Михалыч смотрел на нее не как мужчина на женщину, а как мясник на тушу, прикидывая, где сделать надрез, чтобы снять шкуру целиком.

— Мне нужен стандартный набор, — сказала Алена, стараясь не смотреть на банку с «Велосипедом», которая все еще слабо светилась за спиной продавца. — Крупа. Тушенка. Чай. Спички. Соль.

Михалыч хмыкнул, почесав тройной подбородок.

— Хороший набор. На неделю хватит, если экономить.

Он наклонился вперед, и прилавок жалобно скрипнул.

— А чем платить будем, городская?

Алена сняла рюкзак. Медленно, чтобы не спровоцировать резких движений.