Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 31 – Arden

Он не договорил. Пошел к ведру, яростно полоская тряпку.

— Кто это был, Чур?

— Тот, кто Книгу чует, — буркнул он. — Гонец. Разведчик. Не бойся, в дом не вошел. Зола на пороге, полынь на окнах. Им это жжет. Но...

Он замолчал, выжимая тряпку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Но долго они стучаться не будут. Они ищут лазейку.

Алена посмотрела на след.

Это был не просто монстр. Это был кто-то, кто методично искал слабое место.

— Значит, у нас мало времени.

— У нас? — Чур хмыкнул. — У тебя, внучка. Я-то часть дома. Меня не съедят. А вот ты...

Он вдруг бросил швабру. Она с грохотом упала на пол.

— Слушай, — он повернулся к ней. В его позе исчезла комичность. — Ты ведь умная девка. Психолог. Глаза есть, уши есть. Зачем тебе это?

— Что «это»?

— Всё это! — он обвел лапой комнату. — Гниль эта. Тени. Книга проклятая. Ты вчера еду добыла — молодец. Но это игра. А они не играют.

Он подошел ближе, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

— Уезжай, Алена. Прямо сейчас. Пока солнце высоко.

Алена удивилась.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя спасаю! — взвизгнул Чур. — Вера не успела. Дед не успел. А ты еще можешь. Книга у тебя. Может, она тебя выпустит через Туман. Отдай им пару воспоминаний на границе — и беги. В город. В бетон. Там они тебя не достанут.

Алена смотрела на маленькое, лохматое существо, которое так искренне пыталось её выпроводить.

Вчера он казался монстром. Сегодня он был единственным, кому было не плевать, жива она или нет.

— Я не могу, Чур, — тихо сказала она.

— Почему?! Упрямство?

— Нет. Письмо.

Она достала конверт из кармана.

— Бабушка написала: «Пора домой». И еще... «Встретить то, от чего бежала всю жизнь». Я не знаю, что это. Но я чувствую, что если уеду сейчас — я привезу Заблудье с собой. В своей голове.

Чур смотрел на конверт. Потом махнул рукой.

— Тьфу ты. Порода. Иван такой же был. Ему говорят: «Сдохнешь». А он: «Зато попробую». И Вера такая же.

Он поплелся к ведру, бормоча под нос:

— Ну и ладно. Ну и помирай. А мне потом полы от крови отмывать. Никакого уважения к труду.

Алена улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Чур, а как ты вообще... появился?

— Чего? — он замер с тряпкой.

— Ну, ты же домовой. Невидимка. В книжках пишут, что домовых видеть нельзя — к беде это. А ты вон... полы моешь. Хлоркой пахнешь.

Она села на стул.

— Как вы с бабушкой познакомились? По-настоящему?

Чур замер. Спина его сгорбилась еще сильнее. Он стоял к ней задом, опустив голову.

Казалось, он не ответит.

Но потом он тихо сказал:

— К беде, говоришь? Правильно пишут. К беде.

Чур бросил мокрую тряпку прямо в ведро. Черная вода плеснула через край, но он не обратил внимания.

Он подошел к лавке, с кряхтением забрался на неё и сел, свесив короткие ножки.

Сейчас, при свете дня, без веника и швабры, он выглядел особенно старым. Шерсть на плечах поседела, уши поникли.

— К беде, — повторил он. — Домовому на глаза показываться нельзя. Закон такой. Мы — дух. Мы — дыхание дома. Ты же воздух не видишь? Вот и нас не должна.

Он почесал нос когтем.

— Я здесь жил еще когда дом строили. В венцах сидел. За кошкой приглядывал, молоко из блюдца пил, когда оставляли. Дед твой, Иван, меня чувствовал, но не видел. Уважал. Табак мне на печку клал. Хороший был мужик.

Чур замолчал, глядя на свои узловатые пальцы.