Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 28 – Arden

— И вообще, я не питаюсь этим. Я балуюсь. Разницу чуешь? Мне для жизни энергия нужна, а это так… вкус почувствовать. Чтоб не забыть, каково это — живым быть.

Алена прищурилась.

— Балуешься, значит. И часто ты так балуешься?

— Когда угощают, — буркнул Чур, отодвигая миску.

— А память? — Алена подалась вперед. — Ты сказал, что вчерашнего воспоминания тебе хватит на неделю. Это правда? Или тоже… для красного словца?

Чур отвел взгляд. Начал ковырять когтем сучок на столешнице.

— Ну…

— Чур!

— Ну чего ты прицепилась?! — взвизгнул он, вскакивая на лавку. — Вредная какая, а! Вся в бабку!

Он зашипел, распушив редкую шерсть на загривке.

— Хватит мне его! На месяц хватит! А то и на два, если в спячку залягу! Детская радость — она калорийная, там света много. Это тебе не стариковское брюзжание жрать.

Алена выдохнула. Плечи, которые были напряжены все это время, опустились.

На месяц. Или на два.

Значит, ей не придется каждое утро отрезать от себя куски. Значит, она не исчезнет через неделю.

Это меняло всё. У неё был запас времени.

— Зачем ты соврал? — спросила она уже мягче.

Чур сел обратно, насупившись. Теперь он выглядел как нашкодивший кот.

— Чтоб не расслаблялась, — проворчал он. — Если вы, люди, знаете, что у вас времени вагон, вы лениться начинаете. Думать перестаете. А тут место такое… Тут зевать нельзя. Тут надо быть в тонусе. Бояться надо. Страх — он лучше кофе бодрит.

— Ты просто вредный, — констатировала Алена. — Старый и вредный.

— Какой есть! — огрызнулся Чур. — Другого не выдали. Скажи спасибо, что не кикимора. Та бы тебя еще на болоте утопила.

Он потянулся к пустой банке из-под тушенки, провел пальцем по стенке, собирая остатки жира.

— Ладно. Поели, теперь можно и поговорить. Ты про Книгу спрашивала. И про Деда.

Алена кивнула. Она пододвинула лампу ближе к центру стола. Тени в углах стали гуще.

— Ты сказал, что всё начал Иван. Мой дедушка. Но бабушка говорила, он умер от инфаркта.

— Инфаркт… — Чур фыркнул. — Удобное слово. Сердце остановилось — вот тебе и инфаркт. А от чего оно остановилось — врачи не пишут.

Он посмотрел на закрытые ставни, словно проверяя, не подслушивает ли кто снаружи.

— Деревня наша, Заблудье, раньше обычная была. Лес как лес, болото как болото. Люди жили, картошку сажали, самогон гнали. Дружно жили, ты права. Калиток не запирали.

Голос Чура стал тише, скрипучее. Он словно погружался в транс.

— А потом пришел Туман. Лет сорок назад это было. Ни с того ни с сего. Летом. Встал стеной вокруг деревни — и ни туда, ни сюда. Кто уходил в туман — не возвращался. Связь пропала. Птицы улетели.

Мы сначала думали — пожары торфяные. Или военные шалят.

А потом поняли: не пускает Лес. Стал он… голодным.

Чур передернул плечами.

— Люди начали меняться. Сначала сны плохие видели. Потом забывать стали. Имя соседа забудут, или как хлеб печь. Тускнели на глазах. Как будто кто-то пил их через трубочку. Медленно так, со смаком.

— Сущность? — спросила Алена.

— Хозяин, — поправил Чур шепотом. — Мы его так зовем. Он в Лесу сидит. Ему, видать, скучно стало или есть захотелось. Он нас накрыл колпаком, как мух в банке. И начал… дегустировать.

Алена представила эту картину. Деревня, отрезанная от мира, где каждый день кто-то теряет себя.

— И никто не сопротивлялся?