Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 27 – Arden

Он посмотрел на Алену с легким презрением.

— А записку я написал, чтоб ты меня не дергала. Знал же, что вернешься на нервах, начнешь бегать, орать, вопросами сыпать. А я, может, режим соблюдаю.

Алена села на стул, глядя на него.

Ей хотелось ударить его ложкой по лбу. И одновременно ей стало легче.

Если древний дух дома позволил себе дрыхнуть во время «осады», значит, ситуация не такая уж безнадежная.

— Садись, — буркнула она, накладывая кашу во вторую миску (старую, глиняную, которую нашла на полке). — Режимщик.

Чур ловко запрыгнул на лавку. Схватил кашу руками (ложку он игнорировал), обжигаясь, закинул в рот.

— М-м-м… — промычал он. — Соль! Настоящая! А Михалыч не обманул, хорошую банку дал.

Алена ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу.

С каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить рационально.

Она смотрела на Чура, который вылизывал миску.

Пришло время серьезного разговора.

— Чур, — сказала она, отложив ложку.

— А? — Домовой поднял перепачканную жиром морду.

— Откуда у бабушки эта Книга?

Чур замер. Его желтые глаза сузились.

— Не твоя забота. Ешь кашу, пока горячая.

— Моя, — твердо сказала Алена. Она положила руку на рюкзак, где лежала черная тетрадь. — Я её наследница. Я сегодня этой книгой отбилась от мясника. И из-за неё за мной ходит вся деревня. Я имею право знать инструкцию к гранате, которую держу в руках.

Чур перестал жевать. Он посмотрел на закрытые ставни, потом на Алену. Вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Инструкцию, значит… — проворчал он. — Ну ладно. На сытый желудок можно и байку рассказать. Только не понравится она тебе, внучка. Ой, не понравится.

Он подобрал под себя ноги и стал похож на маленького нахохлившегося идола.

— Думаешь, Вера святая была? Или ведьма потомственная?

Чур покачал головой.

— Вера была обычная. Как ты. Добрая, глупая. Это Дед твой, Иван… вот он был бедовый. Это он кашу заварил, которую мы до сих пор расхлебать не можем.

— Дедушка? — удивилась Алена. — Он умер, когда мне было два года. Бабушка говорила — сердце.

— Сердце… — горько усмехнулся Чур. — Если бы сердце. Сердце у него как раз крепкое было. Иначе бы он оттуда не вышел.

— Откуда?

— Из Леса, — прошептал Чур, и пламя лампы дернулось, словно от сквозняка. — Из Дома Хозяина.

Чур вылизал глиняную миску до блеска. Его длинный серый язык работал как наждачка, собирая остатки жира.

Алена смотрела на это, подперев щеку кулаком. Страх отступил, уступив место профессиональной наблюдательности. В голове щелкнул тумблер: анализ несоответствий.

— Вкусно? — спросила она тихо.

— Соле-е-ено… — протянул Чур, жмурясь от удовольствия. — Жирно. Давно такого не ел. Вера-то под конец совсем скупая стала, всё на воде варила, постная душа.

Алена постучала пальцами по столу.

— Странно.

Чур приоткрыл один глаз — желтый, хитрый.

— Чего странного?

— Утром ты сказал, что крупу не ешь. Сказал — изжога у тебя от человеческой еды. Сказал — ищи сама, я не кухарка.

Чур поперхнулся. Облизнулся, виновато поджав уши, но тут же напустил на себя важный вид.

— Так то сухая! — выкрутился он. — Сухая крупа — это тьфу, опилки. А с тушенкой, да с солью… Соль, внучка, это сила. Соль кровь горячит. Мы, домовые, соль любим, она нас к миру привязывает.

Он рыгнул — громко, не стесняясь.