Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 61 – Arden

Стены коридора были выкрашены в казенный синий цвет. На них висели плакаты, нарисованные от руки на обратной стороне старых обоев:

«ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ПАМЯТИ».

«ПОВТОРЕНИЕ — МАТЬ ВЫЖИВАНИЯ».

«НЕ ЗАБЫЛ САМ — НАПОМНИ ТОВАРИЩУ».

Алена шла, стараясь ступать неслышно. Эхо её шагов казалось кощунственным грохотом в этом храме порядка.

— Жутко, — прошептала она. — Чище, чем у нас в клинике.

— Тамара Павловна грязь не любит, — отозвался Чур из кармана. — Она говорит: «Грязь снаружи — грязь в голове». А тех, у кого грязь в голове, здесь быстро списывают в утиль.

Игнат крепче сжал ружье. Он чувствовал себя неуютно. Лес, волки, болота — это было понятно. А школа… Школа вызывала в нем давно забытый детский трепет перед двойкой и вызовом родителей.

— Где тут география? — буркнул он. — На втором этаже?

— Ага. Кабинет 204. По главной лестнице и направо.

Они прошли мимо ряда вешалок. На крючках висели ватники, старые пальто и шапки-ушанки. У каждой вещи был номерок, вырезанный из картона.

Порядок. Безумный, идеальный порядок.

Вдруг из-за приоткрытой двери слева донесся голос.

Женский. Строгий. С металлическими нотками, от которых невольно хотелось выпрямить спину.

— …Итак, повторяем тему прошлого урока. Столицы союзных республик. Иванов?

Алена замерла. Игнат жестом показал ей прижаться к стене.

Они осторожно заглянули в класс.

Это был кабинет литературы. Портреты Пушкина, Толстого и Гоголя висели на стенах, строго взирая на происходящее.

За партами сидели люди.

Человек двадцать.

Это были не дети. Это были старики и женщины неопределенного возраста. Одеты они были бедно — в штопаные свитера, линялые платья, — но очень опрятно. Воротнички застегнуты на все пуговицы. Руки сложены на партах «лодочкой».

За первой партой сидел седой мужик с всклокоченной бородой. Он мучительно морщил лоб.

— Э-э-э… — тянул он. — Минск… Киев… Э-э-э…

— Садись, Иванов. Плохо, — отчеканил голос. — Ташкент забыл. Ригу забыл. Память слабеет, Иванов. Ты хочешь выйти в коридор?

Мужик вжался в парту, замотал головой. В его глазах плескался ужас.

— Нет, Тамара Павловна! Не хочу! Я выучу! Я к завтрашнему дню…

— Завтра может не наступить, если ты забудешь сегодня.

Учительница вышла из-за стола.

Это была высокая, сухая женщина. Седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке (казалось, кожа на лице натянулась от этого пучка). На носу — очки в роговой оправе, одно дужка перемотана синей изолентой. Одела она была в строгий коричневый костюм, который, наверное, носила еще в восьмидесятых.

В руках она держала длинную деревянную указку.

— Класс! — скомандовала она. — Хором! Столица Латвийской ССР?

— Рига! — выдохнули двадцать глоток. Слитный, монотонный гул.

— Год основания Москвы?

— 1147!

— Формула воды?

— Аш-два-о!

Алена смотрела на это с профессиональным ужасом.

Это был не урок. Это была терапия.

Эти люди спасались от Тумана. Они зубрили факты, даты, названия, чтобы мозг работал. Чтобы нейронные связи не распадались. Они построили плотину из школьной программы, чтобы сдержать поток забвения.

— Пошли, — шепнул Игнат. — Пока они заняты.

Они попытались проскользнуть мимо двери.

Но половица под ногой Игната — единственная скрипучая половица во всей школе — предательски взвизгнула.

Голос в классе смолк.

Тишина стала звенящей.