Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 59 – Arden

— Я домовой, а не слепой, — огрызнулся Чур. — Я слухами землю полню. Сорока на хвосте принесла. У нас, знаешь ли, своя почта.

— Почта… — Игнат сплюнул. — Нет тут почты. И людей нет. Одни оболочки.

— Не скажи, — возразил Чур, устраиваясь поудобнее в кармане (Алена чувствовала его тепло через ткань, как грелку). — Оболочки тоже развлекаться умеют.

Они прошли мимо дома с заколоченными крест-накрест окнами. На калитке висел ржавый почтовый ящик, забитый сухой листвой.

— Вон, взять хоть Кузьмича, — Чур кивнул на дом. — Почтальон наш бывший. Когда Вера умерла и барьеры шататься начали, Кузьмич первым смекнул: чтобы Тихим не стать, надо дело делать. Ритуал соблюдать.

Алена поправила лямку рюкзака. Книга за спиной молчала, но давила весом.

— И что он делал?

— Письма носил, — хихикнул Чур. — Брал старые газеты, рвал на клочки, в конверты пихал и разносил. По всей деревне. Стучит в окно, орет: «Вам повестка!» или «Вам перевод!».

Люди сначала пугались. А потом радоваться стали. Хоть какая-то новость. Открывают — а там обрывок «Правды» за 85-й год. Но все равно приятно. Вроде как жизнь идет.

— И где он сейчас? — спросил Игнат.

— Кончился, — вздохнул Чур. — Бумага у него кончилась. А без бумаги какой он почтальон? Сел на крыльцо, сумку обнял и забыл, как дышать. Теперь Тихий. Вон, сидит.

Алена посмотрела на крыльцо.

Там действительно сидела сгорбленная фигура в синей форменной фуражке, надвинутой на нос. Фигура не шевелилась.

Алену передернуло. Смешная байка про сумасшедшего почтальона вдруг обернулась трагедией. Человек боролся с забвением как мог. Имитировал жизнь, пока были ресурсы.

— Чур, — тихо спросила она. — А ты?

— Чего я? — буркнул Домовой, прячась обратно в карман.

— Почему ты ушел? Вчера ты говорил, что без тебя дом умрет. Что Хозяин его по бревнышку раскатает.

Чур помолчал. Алена чувствовала, как он возится там, внутри, устраивая гнездо из носового платка.

— А он уже умер, Алена, — глухо донеслось из кармана. — Дом умер сегодня утром.

Игнат остановился. Обернулся.

— Как умер? Мы ж там ночевали. Печь топили.

— Топили… — передразнил Чур, высунув голову. — Ты трупу тоже можешь грелку поставить. Он от этого теплым станет, но живым — нет.

Домовой посмотрел назад, туда, где за крышами скрылся высокий конек крыши Вериного дома.

— Дом жив, пока в нем есть Хозяйка. И пока в нем есть Смысл. Вера была Смыслом. Книга была Смыслом (хоть и дрянным). А теперь?

Он посмотрел на Алену своими желтыми глазами.

— Ты уходишь. Книгу уносишь. Вера в могиле. А я кто? Сторож пустоты? Я бы сидел там, паутину караулил, пока крыша бы мне на голову не рухнула.

Чур вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Скучно это, внучка. Я за тридцать лет на это болото насмотрелся. Тошно. А ты говоришь — робот-пылесос. Микроволновка.

Он мечтательно прищурился.

— Интересно же. Вдруг там, в городе, домовые по вай-фаю бегают? Или в розетках живут? Я ж, считай, деревенщина. Мира не видел.

Алена улыбнулась.

— Ты просто авантюрист, Чур.

— Я практичный! — фыркнул он. — Если уж помирать, так с музыкой. Или с пользой. А сидеть пнем и ждать, пока Михалыч дверь выломает — увольте.

— Михалыч… — напрягся Игнат. — Кстати о птичках. Где он? Магазин закрыт был, когда мы шли.

— Михалыч сейчас занят, — махнул лапой Чур. — Он армию собирает.