Книга Скрежет в костях Заблудья, страница 98 – Arden

Михалыч пошатнулся. Удар тесака ушел в сторону, высекая искры из камня в сантиметре от лица Алены.

Мясник взревел.

— Отцепись, гниль!

Он пнул Игната свободной ногой.

Тяжелый, подкованный сапог врезался старику в ребра.

Хруст.

Сухой, отвратительный звук ломающихся костей.

Игнат охнул, но рук не разжал. Он висел на ноге врага мертвым грузом, давая Алене драгоценные секунды.

— Беги... — выдохнул он, сплевывая кровь в грязь. — Внучка...

Михалыч ударил еще раз. Прямо в лицо.

Голова Игната мотнулась. Хватка ослабла. Старик обмяк, скатившись в лужу.

— Нет! — закричала Алена.

Этот крик был не страхом. Это была ярость.

Она увидела кровь на седой бороде Игната. Увидела, как Михалыч, брезгливо отряхнув сапог, снова поворачивается к ней.

И что-то в ней переключилось.

Страх исчез. Осталась только холодная, звенящая ясность.

Она вскочила.

Руки были в грязи. Ногтей она не чувствовала.

Она не стала искать оружие. Оружием было слово.

— Смотрите! — заорала она, обращаясь не к Михалычу, а к толпе за его спиной. — Смотрите на него!

Её голос, усиленный адреналином, перекрыл шум ветра.

— Он бьет старика! Он бьет лежачего! Это ваш Хозяин?!

Толпа дрогнула.

Люди видели. Они видели, как "всемогущий" Михалыч пинает полумертвого деда. В этом не было силы. В этом была жалкая, трусливая жестокость.

Михалыч замер. Он почувствовал перемену в атмосфере. Спиной почувствовал.

— Заткнись! — рявкнул он, разворачиваясь к Алене. — Я сейчас тебе язык вырежу!

— Попробуй! — Алена шагнула к нему. Сама. Без ножа. — Давай! Убей меня! Но Книги нет! Долгов нет!

Она ткнула пальцем в мужика с вилами.

— Вася! Ты слышишь меня? Твой долг сгорел! Ты никому ничего не должен! Ты можешь идти домой, к жене!

Василий моргнул. Его руки, сжимающие черенок вил, побелели.

— Мария! — крикнула Алена женщине в платке. — Твой сын жив! Он ждет тебя! Тебе не нужно больше носить ему (Михалычу) молоко! Ты свободна!

Михалыч понял, что теряет их.

Он видел, как в глазах людей зажигается огонек понимания. Как страх сменяется гневом.

Инерция страха заканчивалась. Начиналась инерция бунта.

— Они мои! — взвизгнул Мясник. — Я их кормил! Я их поил! Они мне по гроб жизни обязаны!

Он бросился на Алену, забыв о тактике, просто желая заткнуть этот голос правды.

Он замахнулся.

Алена не успевала увернуться.

Но тут произошло то, чего не учел ни один стратег.

Чур.

Маленький, мокрый, разъяренный домовой.

Он не мог колдовать. Он был слаб. Но у него были зубы.

Он подпрыгнул с камня, как пружина, и вцепился Михалычу в руку. В ту самую, что держала тесак.

Он вгрызся в мясистое запястье Мясника со всей злостью существа, у которого отняли дом.

— А-а-а! — взвыл Михалыч.

Это было больно. И неожиданно.

Он дернул рукой. Тесак вылетел из пальцев и, звякнув о камень, плюхнулся в воду.

Михалыч схватил Чура левой рукой, оторвал от себя и швырнул в грязь.

— Тварь!

Но момент был упущен.

Алена прыгнула.

Не чтобы ударить. Она толкнула его.

Всей массой тела, всем весом рюкзака.

Михалыч, потерявший равновесие из-за атаки Чура, стоял на скользком камне.

Толчок был слабым, но достаточным.

Его ноги поехали.

Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с тяжелым, влажным звуком рухнул на спину. Прямо в грязь.

Он попытался встать.

Но тут на его грудь опустился сапог.