Книга Луковая ведьма, страница 96 – Полина Луговцова

Бенедиктов! Судя по отсутствию бородавки, это был Артур Романович, хозяин «Лукоречья», который грозился уволить Митрича в том случае, если еще раз заметит детдомовцев на территории своей базы. Либо Митрич соврал, либо Артур Романович по какой-то причине кардинально изменил свое отношение к этой ситуации, потому что в этот момент он с довольным видом раскачивал качели, на которых сидел, хохоча во все горло, чумазый бритоголовый пацаненок с оттопыренными ушами.

«Что здесь происходит? – с недоумением подумал Тим. – Конечно, приятно видеть, что человек изменился в лучшую сторону, но почему-то верится в это с трудом! Ведь еще сегодня утром Артур Романович производил впечатление законченного мерзавца, а теперь его не узнать. Так не бывает!»

Словно почувствовав на себе его взгляд, Артур Романович повернул голову и, увидев Тима, вскинул руку в приветственном жесте.

— Ого, какие люди! Охотник на ведьм к нам пожаловал! Рад встрече! – восторженно прокричал он, но его глаза смотрели на Тима холодно и настороженно. – Какими судьбами? – спросил он, когда Тим приблизился, пробравшись сквозь суетившуюся повсюду детвору.

— Я к Тамаре Андреевне, за ключами от дома. Она здесь?

— Здесь, здесь, в главном корпусе. Прямо у входа ее кабинет, – кивнул Артур Романович и поинтересовался с сочувствием, которое показалось Тиму наигранным: – Как здоровье? Ничего не сломано?

— Порядок! – невозмутимо ответил Тим. – Фингал вот только светится, а так ничего серьезного.

— Ты уж извини нас с братом, мы с ним с детства враждуем. Нам драться не впервой, никак нас мир не берет. А вот ты зря вмешался! Пострадал ни за что, попался под горячую руку.

— Да я уж и забыл об этом! – отмахнулся Тим. – Вы сами-то как? Не покалечили друг друга?

— А что нам сделается? Живы-здоровы, не считая оторванных пуговиц. – Артур Романович торжествующе выставил вверх большой палец.

— Оптимистично! – усмехнулся Тим и повернулся к подошедшим Митричу и Алле Павловне.

— А ты, я гляжу, не скучал на дежурстве-то! – воскликнул Митрич после короткого приветствия. – Поди, с ведьмой сражался, а? – спросил он, глядя на синяк под глазом Тима.

— С ней, – согласился Тим, не желая рассказывать о своем участии в потасовке между братьями Бенедиктовыми.

— Ну и как, победил ведьму? – пошутил Митрич.

— Нет, но победа не за горами! – ответил Тим, подыгрывая ему.

— Ты смотри там, осторожнее, – напутствовал тот и собирался сказать что-то еще, но его перебила Алла Павловна, обратившаяся к Тиму.

— Подорожник на ночь к глазу приложите, утром от синяка и следа не останется, – посоветовала она. – У Тамары Андреевны в огороде есть хороший подорожник, под яблонями растет. Только листья разомните как следует, чтобы сок выступил, и тогда прикладывайте.

— Спасибо за заботу, так и сделаю! – пообещал Тим и хотел поинтересоваться у нее и у Митрича, почему вдруг детям из сиротского приюта позволили играть на детской площадке турбазы, но не нашел подходящих слов, чтобы вопрос прозвучал уместно, поэтому начал прощаться.

— Как, уже уходишь? Разве ты не расскажешь о том, что приключилось с тобой на дежурстве в «Лучиках»? – огорчился Митрич.

— В другой раз, сейчас я очень спешу! – ответил Тим и бросил взгляд на Артура Романовича, собираясь сказать ему пару слов на прощание, но тот уже не смотрел в его сторону и, казалось, потерял к нему всяческий интерес, сосредоточив внимание на лопоухом мальчишке, который сидел перед ним на качелях. Они увлеченно беседовали, и выглядело это очень странно, даже подозрительно. Тим многое отдал бы за то, чтобы узнать, о чем они говорят, но, как он ни старался, не смог разобрать ни слова из-за оглушительного гомона, оглашавшего все пространство детской площадки. Однако он заметил, что говорил в основном Бенедиктов, а мальчишка лишь изредка что-то спрашивал у него и слушал с горящими глазами, которые все больше и больше округлялись, словно ему открывались невероятные чудеса. Бенедиктов же, стоявший рядом и опиравшийся одной рукой на остов качелей, склонялся над ним все ниже, как будто опасался, что его слова могут достичь чужих ушей, хотя в таком шуме это было совершенно невозможно.