Книга Мне уже не больно, страница 205 – Лили Рокс

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — кричала я, не в силах остановить поток злых, отчаянных слов. Это не могло быть правдой. Она должна была открыть глаза, сказать, что все это — просто дурацкий розыгрыш, что она никогда не оставила бы меня.

Я снова ударила ее по груди, с надеждой, что это может вернуть ее. Но ничего. Лана осталась холодной и неподвижной, ее лицо — словно застывшая маска, не реагировало на мои крики, на мою боль.

— Ну давай! Вставай! Не притворяйся! Обещала же… — мой голос дрожал, а горло сжималось от слез. Я пыталась ее разбудить, как ребенок, который не хочет отпускать любимую игрушку. — Я от тебя все равно не отстану. Не отпущу!

Но она не слышала. Она больше ничего не слышала.

Я прижалась к ее неподвижному телу, чувствуя ледяной холод, охвативший ее. Гнев сменялся отчаянием. Как она могла? Как могла бросить меня вот так? Мы же должны были все пройти вместе, найти выход. Как она могла нарушить свое обещание?

Слезы текли бесконечной рекой, и я вжималась в нее, как будто мое тепло могло растопить ее холод.

Я вспомнила, как Лана когда-то делала искусственное дыхание Кихрюше. Он тогда едва дышал, а Лана, с невероятной сосредоточенностью, надавливала на его грудную клетку, пытаясь вернуть его к жизни. Она, словно в безумной схватке со смертью, дышала в его приоткрытые губы снова и снова, пытаясь его спасти. Я помню, как ее руки уже дрожали от усталости, но она продолжала, отказываясь верить, что ее старания могли быть напрасны.

Эта картина вспыхнула в моей памяти так ясно, словно все это происходило прямо передо мной. Я словно видела Лану — ее лицо, исказившееся от боли и отчаяния, ее решительные, но ломкие движения, и этот темный, зловещий контраст — тело Кихрюши на грани жизни и смерти. Я не могла отделаться от этого образа, потому что сейчас она лежала передо мной точно так же, холодная и неподвижная.

Руки у меня дрожали, но я словно действовала автоматически. Я знала, что это бесполезно, но сердце отказывалось принимать реальность. Я положила ладони на ее грудь и начала давить. Неуклюже, неровно, будто каждое движение ломало меня изнутри. Ее кожа была холодной, как ледяная вода, а я чувствовала, как мои силы убывают с каждым надавливанием.

— Давай же, Лана, дыши… — я едва могла прошептать, слезы душили меня, мешая видеть, но я все равно продолжала. Я повторяла все, как Лана учила меня тогда: одно надавливание, потом вдох. И снова. И снова. Руки ныли от боли, как будто кости внутри рвались на части, но я не могла остановиться. Если я остановлюсь, это будет означать, что все кончено.

Но Лана не отвечала. Ее тело было неподвижно, как мраморная статуя, и каждая секунда безжизненной тишины давила на меня, словно лишала воздуха.

Я продолжала до тех пор, пока не рухнула на ее грудь, изнеможенная, сломленная. Моя голова покоилась на ее холодной груди, и я услышала лишь гул пустоты. Все было кончено.

— Прости… — шептала я сквозь слезы, крепко обняв ее, словно только это было в моих силах. Лана была холодной, но я все равно подтянула к нам большое махровое полотенце, которое лежало на стеллаже. Словно стараясь ее согреть, я укрыла ее, как делала раньше, когда она замерзала. Это был жест отчаяния — укрыть ее, чтобы она не мерзла, потому что мозг отказывался верить, что ей это не поможет.