Книга Мне уже не больно, страница 210 – Лили Рокс

— А рисовать можно? — спросила я, внезапно почувствовав острое желание чем-то занять руки, уйти от этой бесконечной тишины и мыслей.

— Если доктор разрешит, — она улыбнулась в последний раз и вышла, оставив меня в полном одиночестве.

Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз она была тяжелой, давящей. Мое сознание, словно машина, работающая на износ, не хотело останавливаться, мысли беспорядочно кружились, пока я лежала, глядя в потолок.

Доктор не стал возражать против моего желания рисовать, лишь шутливо сказал, что если я обещаю не тыкать никому в глаз карандашом, то к вечеру мне принесут все необходимое. Я кивнула, чувствуя странное облегчение, что хотя бы это позволено.

Не успело стемнеть, как на столе уже лежала коробка с карандашами и скетчбук. Маша за день забегала несколько раз — то приносила таблетки, с заботой их подавая, то пыталась впихнуть в меня творожную «запеканочку с джемиком», которая выглядела настолько аппетитно, насколько в таких местах это возможно.

Она, конечно, была настойчива. Пару ложек я все же проглотила, просто чтобы ее не расстраивать. После этого попросила подать альбом и простой карандаш. Маша догадливо передала мне еще и ластик. Я заметила короткую борьбу на ее лице: любопытство против тактичности. Тактичность, к счастью, победила, и она, с легким сожалением в глазах, удалилась.

Я вертела скетчбук в руках, не решаясь открыть его. В голове крутилась мысль: какая же странная это больница. Здесь все казалось слишком правильным, слишком ухоженным. Персонал вышколенно-вежлив, почти заботлив. Кормят так, будто стараются на убой, а что самое странное — они действительно считают, что это вкусно. Книжечки на полках, статуэтки, картины… Как говорила Маша, есть даже библиотека, спортзал, бильярдная и бассейн. Это место — убежище для тех, кто "прячется от суеты". Ее слова.

Я только задумалась: почему эти «известные люди», как она их называла, не прячутся в обычных больницах, где стены облуплены и грязны, где санитары напоминают тюремных надзирателей? Туда уж точно суета не проникнет. Там правит безысходность.

Наконец, я решилась открыть скетчбук. Глянцевая серая обложка откинулась в сторону, обнажая чистый, слегка желтоватый лист бумаги. Я взяла карандаш в руку, но линии, которые вырисовывались, были бессмысленными, кривыми. Рука мелко дрожала, вероятно, из-за лекарств. Ни о каком шедевре и речи быть не могло, но это не имело значения. Мне сейчас вообще мало что было важно.

Рядом со мной лежал шарф — последний предмет, связанный с Ланой, человеком, который был ближе всего мне в этом мире. Но внутри не было боли, словно все вымерзло, окаменело. Вдруг я осознала, что не чувствую ничего. Как будто в один момент все, что я когда-то ощущала по отношению к Лане, просто исчезло. Я попыталась вспомнить ее лицо, ее улыбку, но это казалось неуловимым, как тень в тумане. Страх пронзил меня: что, если я однажды забуду ее полностью? Что, если от нее ничего не останется? Только пустота.

Я вдруг заметила, что, пока размышляла, сгрызла до мяса ноготь на большом пальце. Боль пришла внезапно, пульсирующая, резкая. Я зашипела от боли, пытаясь избавиться от этого назойливого ощущения.

После нескольких часов борьбы с карандашом, упрямо вырисовывающим не те линии, что я хотела, на бумаге наконец проявились знакомые черты. Насмешливые глаза, тонкий прямой нос, красиво очерченные губы, светлые пряди, спадающие на лоб. Я провела пальцами по этому лицу, смазывая неровные мокрые пятна, которые появились на листе — слезы, незаметно катившиеся вниз, оставляя следы на рисунке. В этот момент мне казалось, что я не контролирую себя. Скетчбук полетел в стену с такой силой, что звук удара эхом отразился в комнате.