Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
— Господи, пусть с детьми все будет ладно! – взмолилась она и велела лошади: «Но!» * * * — Ежели надобно, все сделаем. Ты садись, садись. Принеси-ка сбитня, того, с молочком кедровым, – велел он слуге. Сусанна не села – упала на диковинный мягкий стулец. Тут же ощутила, как промокла ее одежка, хоть вырядилась она, будто луковица: две рубахи, сарафан, однорядка да еще просторная мужнина одежка из толстого холста, что должна была защищать от дождя, – ее оставила в сенях. Сбитень исходил паром, и аромат его сводил с ума – корица, душистые травы, гвоздика, еще что-то манкое, пряное, настоящее. Она пригубила, боясь обжечься, но питье оказалось вовсе не горячим. Глоток – и Сусанна, забыв, где находится и что за беда движется на нижний посад, пила из большой канопки. И старалась не думать, что она делает здесь, у Никифора, немолодого купца, что, кажется, смотрел на нее вовсе не по-отечески. Она носит кичку, блюдет себя для мужа (хоть он в то не верит). И чего она здесь? Наслушалась советов Домны? Но стремление спасти нажитое, вырвать хоть что-то из мокрых объятий взбесившегося Иртыша, было в ней сильнее стыда, и гордости, и женского страха. — Для чего друзья-то надобны, ежели не для помощи. И тебе, и Домне твоей поможем. И еще кому из ваших. Да, Лавр? Чернявый сынок Никифора кивал, и как Сусанна ни силилась разглядеть ухмылку на его молодом лице, так и не смогла. * * * Иртыш и его малые притоки уже подтопили улицы Русской и Татарских слобод, сожрали пристань и Базарные ряды, плескались у той самой Богоявленской церкви, где только вчера была служба. Носили сор и обрывки чего-то награбленного во многих дворах. Казачья слобода вывозила добро – на телегах, вьючных лошадях и верблюдах, в мешках, коробах и заплечных сумах. Затейники даже впрягали ездовых собак или мальчишек в сани – те с натугой ехали по жидкой глине, оставляя глубокие полосы, впрочем, скоро их затягивало грязью. Купец сдержал свое слово. Он выслал подводу – помог целой улице казачьих женок. Бабы усаживались на телеги и прижимали к себе детей. Тут же в клетках кудахтали куры, шипели здоровые, откормленные гуси. Лаяли псы, отпущенные с веревок в надежде сберечь. Мычали коровы – несколько казачьих сынков постарше вели их на Гору. Сусанна держала на руках крестника – махонького сынка Гули, что-то напевала ему, рядом причитала Олена, женка Свиного Рыла. Телеги поехали одна за другой – никто не знал, смогут ли они вернуться сюда, на Луговую, Большую и Малую улицы. И кто-то громкоголосый – не Домна ли? – запел: Разливалась по Тоболью черна-черна вода, Затопляла все болота, все дворы да луга. Оставался лишь один, самый малый лужок, Не тоскует по мне ненаглядный дружок. Эх была бы хороша да пригожа жена, Эх, не ездил бы далече, на чужие хутора. Разливалась по Тоболью черна-черна вода! Бабы всю дорогу причитали, плакали, пели, ругались, вспоминали милых своих, что где-то за много верст от них, на государевой службе. — Мы, каза́чки, десятижильные, сами управимся! – сказала Домна. И всем пришлось согласиться. * * * Разместились на Горе где ни попадя. Гуля и ее подруги нашли приют в семье крещеного татарина-купца. Олена и другие казачьи женки тоже обрели крышу, пусть и протекавшую. Старая караульня, клети, повалуши, сенники, холодные горницы, подклеты, даже сараи, овины и бани – затопленные жители нижнего посада занимали все. И мало было тех, кто выгонял нежданных гостей. |