Книга Багряный рассвет, страница 70 – Элеонора Гильм

— Пора мне. Дети… Могу отплатить добром? – Сусанна поняла, что не хочет быть обязанной за помощь. Словно бы то ставило ее в унизительное положение. Поздно о том начала думать…

— Просьба у меня есть. – Голос Никифора стал холодней. – Батюшке своему напиши, есть у меня рыбья кость. И много чего еще. Ежели возьмет по моей цене…

— Напишу. Благодарствую.

Сусанна быстро пошла ко двору, и по лопаткам ее бежало то самое чувство: смотрит вослед. Отчего же просьба купца так была ей неприятна?

С думой этой ходила до самого вечера. И лишь потушив свечу, отругала себя: помощь Никифора виделась добротой и восхищением перед синими очами ее, а оказалась обычной сделкой, услугой за услугу.

Ох и дурная баба!

* * *

— Дурная?

Домна оказалась рядом, словно нарочно слушала подругу.

Сусанна вздохнула. Что за блажь – думы свои вслух говорить?

— Я – дурная макитра. – Домна, не спросивши разрешения, села на лавку.

В доме было тихо, все спали – и Курбатовы сыновья, и старый Гайнулла, и дети. Издалека доносился шум – видно, подпившие служилые горланили на всю улицу.

— Скажешь мужу, я тебе… – Домна поднесла руку к глотке своей, видно, хотела показать, что сделает с подругой. И вдруг разревелась.

— Всегда жила без страха – а тут боюсь. Я русая, да и Афонька мой… А Катюха с рыжиной… И вовсе не похожа.

Сусанна кивнула и, вставши с лавки, тихонько, чтобы не разбудить дочку, прошлепала к столу, поманила подругу за собой. Сели тесно, прижавшись, и подруга сначала зашептала, а потом, разойдясь, уже и заговорила на всю горницу, так, что пришлось шикать.

«Не надобно агличанам улыбаться», – так начала Домна свой немудреный рассказ. Дело простое, житейское. Казалось бы, не той, что жила с разбойниками, что прошла путь через многие остроги да многие руки, сейчас было плакать, жаловаться на судьбу да просить Бога о защите.

Да разве ж бабы виноваты, что обращают их в свою потеху, продают и покупают, берут силою или обманом? А потом называют худыми словами и лишают надежды на счастье.

Неотвратимо и страшно.

Сусанна крепко обняла подругу и, представив, чем бы мудрая матушка утешила печаль, молвила:

— Домнушка, милая, все забудь. Быльем порастет – трава будет. Дитя у тебя выстраданное, долгожданное. А этот агличанин – пусть никогда на глаза не попадается, а то оторвем… – И прибавила такое крепкое словцо, что подруга вытаращила глаза.

Сусанна раз за разом повторяла в головушке своей услышанное. Понравилась агличанину Домнина улыбка. Углядел ее на Гостином дворе, запомнил, подослал какого-то охальника: мол, поговорить с тобой хочет гость из Англеи, подарок подарить. А Домна и пошла.

Может, и по доброй воле приголубила бы того, кто далеко от родной земли. Кто ж знает? Домна вольная баба, никто ей не указ. Только заломал ей полны рученьки агличанин, задрал рубаху да с кваканьем своим взгромоздился. А потом пакости велел делать такие, что и Домна не знала.

Долго мучил ее, все излиться не мог. Наконец добился, гад, своего, заорал что-то на ухо, отдышался, сунул ей в ладошку подарок – монету медную, скудную – да велел слуге увести. Будто она, Домна, была гулящей девкой – без уважения, без чести, без… Как матушка ее.

Месяц прошел – не измочилась рубаха кровушкой, второй шептал о том же. А потом Домна и поняла, что проросло в ней аглицкое семя. Сначала обозлилась, потом обрадовалась. Афонька, узнавши, расцеловал ее да подарил нитку жемчуга. Про агличанина решила позабыть.