Книга Образцовый доктор, страница 24 – Татьяна Донченко

Я очнулась от липкого чувства усталости, словно меня выжали до последней капли. Голова гудела, веки были тяжелыми, как свинец.

Последнее, что помню – как ставили капельницу в крохотную ручку моей малышки и бесконечную боль в моем сердце. А потом – темнота. Провал. Бессилие.

Я даже забыла, где нахожусь. Забыла о своей материнской клятве оберегать её, не смыкать глаз, пока эта проклятая болезнь не отступит. Стыд прокатился волной. Я – мать. Я должна была бодрствовать.

Но, видимо, организм не выдержал. Наверное, сработал инстинкт самосохранения, отрубив меня от этой бесконечной тревоги и изматывающей борьбы.

Спасибо медсестрам, ангелам в белых халатах, и другим мамам в палате. Они понимали. Они видели мою усталость и, наверняка, приглядывали за моей крошкой, пока я была в этом провале.

В палате было темно, лишь свет из коридора пробивался сквозь полумрак. И оттого, что моя девочка, моя маленькая звездочка, горела огнем. Её тельце дрожало, а из горла вырывались тихие, жалобные поскуливания.

Я коснулась ее лба и ужаснулась. Она горела огнем!

От моего прикосновения Машуля вздрогнула и открыла глаза.

— Мамочка… болит животик… – прошептала она пересохшими губами.

Мир снова сжался до размеров этой больничной койки, до температуры её лба, до её жалобного шепота.

— Сейчас, милая, я позову доктора.

Я осторожно встала с кровати и вышла в коридор. Нашла блокпост, но там никого не оказалось. Прошла мимо закрытой ординаторской, невольно подумав о Кораблеве.

Из процедурного кабинета вышла медсестра. Я подбежала к ней, волнуясь и рассказывая, что у моей малышки поднялась температура. Медсестра успокоила меня, сказав, что после операции это нормально, но я настояла, чтобы к нам пришел врач.

У Машули был жар. Дежурный врач сказал, что после операции температура может держаться до 38 градусов в течение трёх дней, и это считается допустимым.

Малышке дали ибупрофен, чтобы облегчить боль в животике. Она тихо постанывала, а я нежно гладила ее по головке и ласково целовала.

Жар понемногу отступал.

Машуля, моя маленькая птичка, тяжело дышала во сне, а я сидела рядом, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому ее вздоху.

В полумраке больничной палаты мысли роились, как потревоженные осы. Все возвращалось к тому страшному разговору с Валерой.

«Попробуй докажи, что она твоя», – слова, сорвавшиеся с губ. Зачем я сказала именно так, в такой формулировке? А что, если он возьмет и попробует?

Страх обволакивал меня, противный, липкий. Что он сделает? Как отомстит?

Я ведь столько лет жила с этой ложью, с этим грузом на сердце. Пять лет! Пять лет стыда, терзаний, унижений. Я терпела его взрывной характер, его грубость, даже побои… Думала, заслужила. Расплата за обман. Но сейчас я понимаю, как сильно ошибалась. Расплата будет другой. Страшнее.

Я смотрела на спящую Машулю и сердце разрывалось от боли. За что ей все это? За что ей было расти в семье, где правду подменяют ложью, где любви не было ни капли?

Я должна была все рассказать раньше. Но трусила. Боялась потерять стабильность, пусть и фальшивую. Боялась остаться одна.

А потом в голове всплыл Кораблев. Его глаза, наполненные непонятной грустью, когда он посмотрел на меня там в саду. Неужели он понял? Неужели догадался, что моя девочка, такая похожая на него, – его дочь? И что теперь? Что будет, если он узнает правду? Сможет ли простить? Захочет ли принять?