Книга Я с тебя худею, страница 51 – Татьяна Донченко

Мы молчим, но я не чувствую неловкости. Только не с подругой детства. За долгие годы дружбы мы научились поддерживать друг друга без слов.

Я кладу голову Маруське на плечо, а она тихонько всхлипывает.

— Прости, Лесь.

— А ты — меня.

Она кладет руку сверху моей и слегка сжимает.

— Что он натворил? — не зря мне никогда не нравился этот Веремеев.

Парень ничего конкретно против меня не сделал и вообще вел себя обычно для студента старших курсов, но все равно не вызывал у меня никакого доверия. Внутреннее чувство подсказывало, что в нем есть гадливость. Мне жаль, что я оказываюсь права.

— Я отказалась ехать к нему домой, и он обозвал меня бездарностью и назвал мой подкаст бредятиной.

Маруська может стерпеть любое оскорбление в свой адрес, но подкаст для нее святое. Знаю, как ей сейчас обидно.

— Вот урод! — ворчу я.

— А главное, он ведь прав.

Я поднимаю голову и с недоумением смотрю на подругу.

— Ну сколько у меня слушателей? Сто тридцать! Четыре года веду подкаст и всего три калеки две чумы. Меня постоянно слушают и комментируют единицы… Может, все это — пустая трата времени? Может, я и правда бездарность?

— Не говори так, — возражаю я, расстроенная тем, что слышу. Маруська никогда не унывала, она горела этим подкастом и продолжала заниматься им вопреки всему. Сегодня она впервые засомневалась в том, что делает. Мне хочется разыскать этого Веремеева и вырвать ему язык. — Лучше сто подписчиков, но преданных, тем тысяча пустышек.

— Отправлю резюме в «студию Артемия Лебедева» и свалю в столицу!

— Ты его уже составила?

Я жалобно скулю. Не сомневаюсь, что у подруги все получится. Уже расстраиваюсь наперед, представляя, что буду делать, когда она уедет от меня в другой город.

— Да, но я что-то волнуюсь и никак не могу нажать на кнопку «отправить».

— Хочешь, я нажму?

Она улыбается сквозь слезы и это уже хороший признак. Она — натура импульсивная, быстро вспыхивает, но также быстро и оттаивает.

— Как ты? — Маруська осматривает мое лицо. Черт, я ведь даже в зеркало не смотрелась. Наверняка тушь стекла с ресниц и оставила черные потеки. — Пьеро в женском обличии.

Со всей этой спасательной миссией Соколова я совершенно забываю об Аксенове. А теперь вспоминаю. Плечи сами опускаются вниз, как будто кто-то поставил на каждое по увесистой гире. Тяжесть неразделенной любви никогда еще не давила на меня так, как сейчас.

— Он ведь мужик, как никак, — Маруська снова стискивает мою руку. — Не унывай. Ты же ее видела: у нее из натурального только мозг. Да и тот с горошину. Наш Виктор Максимович таких не любит.

Мы обе понимаем, что это слабое утешение, но я все же улыбаюсь.

Мы молчим. И никому не хочется нарушать эту уютную тишину. Птицы щебечут, солнце начинает пригревать все сильней. Новый день наступил, а мы никак не можем оправиться от предыдущего.

— Леська, что это за чудовище у Стасяна в тачке?! — громко выдает Маруська, прищуриваясь. — Это что — собака?

— Это пес Соколова, — поясняю я, а подруга таращится на меня в полном недоумении. — Мы ездили к нему. Он не пришел на выпускной, потому что… — но как, блин, это объяснить? — Потому что был не в состоянии.

— Вот тут поподробней…

— Он столько выпил! Мы жутко испугались и вызвали скорую.

— Что, опять вернулся за старое?