Книга Я растопчу ваш светский рай, страница 25 – Натали Карамель

Вспышка: Тёмная лестница. Она спускается, держась за перила. Сверху доносится его смех — пьяный, раскатистый. И непреодолимое, животное желание замереть, стать невидимой, чтобы он не заметил, не обернулся.

Вспышка: Зеркало в её руках. Серебряная ручка. Отражение заплаканного, опухшего лица с красным следом на щеке. И его тень, падающая сзади. Голос, тихий и вязкий: «Что, любуешься?» Зеркало выскальзывает из пальцев, разбивается. Боль от пореза на ладони смешивается с гораздо более страшным ожиданием новой боли.

Вкраплением в этот шок просочилась другая вспышка. Слабая, почти стёртая: запах его духов в день помолвки — тогда он казался волнующим; смех на балу, когда он ловил её взгляд через зал; тепло надежды, что вот он, её избавление от одиночества. Этот контраст — бывшая надежда, перемолотая в пыль ежедневного ужаса, — вызвал у Ирины не жалость, а новую, леденящую волну гнева. Предать доверие — самое подлое из преступлений.

Виралий. Имя отзывалось в памяти тела спазмом в желудке. Муж. Хозяин. Источник всего этого физического и психологического разора.

Илания медленно выдохнула, заставляя дрожь в конечностях утихнуть.

«Это не моя память, — холодно констатировал где-то внутри голос капитана Ирины. — Это соматический шрам. Шрамы картографируют местность».

Лёгкий, почти неслышный стук в дверь. Не грубый удар кулаком, а осторожное постукивание костяшками пальцев.

Илания замерла. Инстинкт приказал притвориться спящей. Разум капитана потребовал оценки. Дверь была заперта изнутри — отчаянный жест защиты. Кто это? Не он. Его стук был бы громким, требовательным.

Щелчок ключа в замке, тихий и быстрый. Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула женщина. Лет сорока, может, чуть больше. Простое серое платье, белый чепец служанки.

В руках — серебряный поднос с двумя фарфоровыми чашками с золотыми ободками. В одной — простой куриный бульон, источавший спасительный аромат, в другой, видимо, чай. Рядом — печёное яблоко, совсем немного белого хлеба.

Это была Латия. Имя всплыло само, тёплое и единственно безопасное в этом ледяном доме.

Илания не шевельнулась, лишь приоткрыла глаза чуть шире, наблюдая из-под полуопущенных век.

Женщина приблизилась к кровати бесшумными шагами. Её лицо было измождённым, с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах светилась такая бездонная, безотчётная тревога и боль, что Илании стало почти физически неловко. Это был взгляд матери, видящей своего ребёнка в смертельной опасности.

Латия поставила поднос на тумбочку.

— Ты ничего не ела вчера, — сказала Латия, и это было не упрёком, а констатацией медицинского факта. — Попробуй хоть бульон. Чтобы силы были. Чтобы... — её голос дрогнул, — чтобы он не увидел тебя совсем уж худой. Опять же будет…

Её руки — рабочие, с коротко остриженными ногтями, — дрожали. Не от старости, а от сдерживаемых эмоций. Она поправила одеяло на Илании, и это прикосновение было невероятно осторожным, будто она боялась сломать хрупкую кость.

— Ты… как ты? — её голос был хриплым от шёпота, в нём слышалась бессонная ночь.

Илания молчала. Говорить было опасно. Её голос, её интонации, её манера — всё могло выдать подмену. Она лишь слегка повернула голову, встретившись с её взглядом. Взглядом аналитика, изучающего потенциального союзника.