Книга Я растопчу ваш светский рай, страница 83 – Натали Карамель

Первые капли дождя ударили в стекло. Её гроза начиналась по расписанию. Его — уже бушевала внутри, сокрушая последние опоры разума. Исход был предрешён. Оставалось лишь провести финальный, чистый разряд.

Конверт прибыл с вечерней почтой. Не анонимный, не грязный, как те, что приносили кредиторы. Белый, плотный, с оттиском судейской печати из чёрного воска. Его принёс дворецкий Дилон, положив на серебряный поднос рядом с кувшином вина Виралия.

Виралий взглянул на печать, и пальцы его непроизвольно дёрнулись, выплеснув вино на белоснежную скатерть. Красное пятно поползло, как ядовитая лужа. Он сорвал сургуч, вытащил сложенный пергамент. Его глаза скользили по каллиграфическим строкам, сначала с недоумением, потом со всё нарастающей волной леденящего неверия.

«…официальным извещением уведомляем Барона Виралия Обеана, что на его имя поступило исковое заявление о расторжении брачного союза от Илании Люфит Обеан… слушание назначено на завтра, в десять часов утра, в Зале Правосудия…»

Слова плыли перед глазами, теряя смысл, оставляя лишь один, оглушительный: РАСТОРЖЕНИЕ. В ушах начался глухой шум, как перед обмороком. «Расторжение». Не «развод» — светский скандал. «Расторжение» — юридический акт кастрации. Его лишали не жены. Его лишали статуса, щита, последней легальной опоры.

Он перечитал графу «Основания». «Растрата приданого… жестокое обращение… супружеская неверность… аморальный образ жизни…» Каждый пункт был как удар молотком по наковальне, каждый — подтверждался отсылкой к статьям закона. Это была не истеричная жалоба. Это был юридически безупречный смертный приговор его репутации, его статусу, его будущему.

— Это… что… — горло сжалось, не пропуская воздух. Он попытался встать, но ноги не слушались. — Как она посмела… Кто ей… Кто составил…

Он поднял взгляд на Дилона, который стоял неподвижно, с каменным лицом. В нём не было ни тени удивления. Только ожидание.

— Ты! — хрипло вырвалось у Виралия. — Ты знал!

— Я доставляю почту, барин, — глухо ответил Дилон, и в его тоне не было ни капли подобострастия. — Не моё дело, что в конвертах.

В его глазах, холодных и ясных, не было ни страха, ни сочувствия. Было немое удовлетворение слуги, наблюдающего, как тиран получает по заслугам. Он видел все эти годы. И теперь видел конец.

Виралий скомкал бумагу в трясущемся кулаке. Весь его мир, и так уже шатавшийся, теперь рухнул окончательно. Закон, та самая скрипучая, продажная машина, которой он всегда пренебрегал, внезапно развернулась к нему своим безликим, безжалостным механизмом. И её рычаги нажимала она. Та самая.

Он не помнил, как оказался перед её дверью. Помнил только свист крови в ушах и слепую, всепоглощающую потребность сломать, уничтожить источник этой чудовищной наглости. Он вломился без стука.

Илания стояла у камина, спиной к нему. Она не обернулась. Это было первое оскорбление.

— Ты! — его голос сорвался на животный рёв. — Ты, гадина! Ты что, сошла с ума?! Этот бред! Этот суд!

Она повернулась. Медленно. Он увидел то, чего никогда не видел за все годы брака.

Это был не просто сброс маски. Это было преображение. Из кокона жертвы вылупилось нечто иное — не бабочка, а оса с железными крыльями и холодным, интеллектуальным жалом.