Книга Моя. По праву истинности, страница 137 – Виктория Кузьмина

— Не стоит, Мира. Не надо. У нас у каждой своя жизнь теперь. Свои дороги.

Я видела, как ее лицо дрогнуло, как надежда в глазах погасла, сменившись болью и пониманием. Она кивнула, едва заметно, беззвучно. Слов не было.

Я развернулась и пошла по коридору навстречу Паше, который ждал у выхода. В спину мне больше не сверлили взглядом. Было только эхо моих шагов и тихая, горькая ясность в душе.

Некоторые двери закрываются навсегда. И это не трагедия. Это просто факт.

* * *

Машина резко остановилась у парадного входа, гравий хрустнул под колесами. Паша, не заглушая мотор, развернулся ко мне на водительском сиденье.

— Мне нужно в гараж. Разберусь, вернусь через пару часов. Ты… – он кивнул в сторону особняка, – не шляйся одна, ладно? Сириус убьет.

— Не буду шляться, – вздохнула я, открывая дверь. – Спасибо, Паш.

Он махнул рукой, уже отводя взгляд на телефон, и машина с рычанием рванула в сторону выезда, оставляя меня одну на пороге.

Тишина после шума двигателя показалась оглушительной. Особняк стоял, огромный и молчаливый, погруженный в сонное послеобеденное спокойствие. Я вошла внутрь, скинула пуховик на резную вешалку и, прислушиваясь к тишине, направилась в сторону кухни.

И почти наткнулась на Селесту.

Она стояла в полутемной гостиной, у огромного камина, в котором тлели последние угли. В руках она держала серебряную рамку с фотографией, но не смотрела на нее. Ее взгляд был устремлен в окно, на серый мартовский лес за территорией. Поза ее, обычно такая прямая и гордая, казалась сломленной, а в уголках глаз, подчеркнутых мягким светом от окна, блестели непролитые слезы. Она была погружена в себя настолько, что не заметила моего приближения.

Она такая… одинокая. Мысль ударила неожиданно и остро. Сильная, прекрасная. Сейчас она выглядела просто уставшей и очень грустной женщиной.

Я кашлянула, тихо. Она вздрогнула, резко повернулась и убрала рамку на полку.

— Майя, ты вернулась. Как в институте?

— Оформила академ.

Наступила неловкая пауза. Воздух был густым от невысказанного. Я посмотрела на ее бледные, сжатые пальцы, на складку печали между бровей, и предложение вырвалось само собой, прежде чем я успела его обдумать.

— Селеста… а давай испечем блинов?

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло неподдельное удивление, почти растерянность.

— Блинов? – повторила она, как будто услышала слово на неизвестном языке.

— Да. Просто так. Для души. Мне… мне хочется чего-то простого. Домашнего.

Она смотрела на меня еще несколько секунд, а потом ее губы дрогнули в слабой, но уже более живой улыбке.

— Знаешь, – сказала она, и в ее голосе впервые зазвучала легкая, смущенная нота, – я… я не очень умею готовить. Точнее я не умею. Совсем. У нас готовили всегда повара.

Это признание, такое простое и уязвимое, стерло последние остатки формальности между нами.

— Ничего страшного, – улыбнулась я в ответ. – Я покажу. Это не сложно. И даже… весело.

Мы отправились на кухню. Она достала из шкафов миски, муку, яйца, молоко, с некоторой опаской. Я распоряжалась, объясняя пропорции, и скоро мы обе были по локоть в муке.

Первые два блина, естественно, вышли не очень. Мой порвался при перевороте, ее – прилип и немного подгорел. Мы посмотрели друг на друга над дымящейся сковородой и рассмеялись. Настоящим, легким смехом, который разорвал ледяную пленку грусти в воздухе.