Книга Моя. По праву истинности, страница 156 – Виктория Кузьмина

Диковинка в этих стенах. Как этот старый пендель, держащий единственное чадо в ежовых рукавицах и за стенами родового особняка, решился её отпустить?

Аплодисменты, прокатившиеся по залу, вырвали её из ступора. Механически, слегка похлопав в ладоши, как и все, она поднялась и направилась к выходу. Мстислав не стал отходить. Он встал в проходе, прислонившись к косяку, намеренно сузив пространство. Хотел разглядеть её вблизи, поймать тот аромат снова, когда она будет протискиваться мимо.

Вот она рядом. Поворачивается к нему боком, чтобы пройти. Делает шаг. И в этот миг — поднимает глаза.

Снизу вверх. Взгляд, пронзительный, как выстрел. Белые ресницы, будто иней. Их глаза встретились. Она замерла на долю секунды. Её зрачки резко расширились, заполняя собой небесно-голубую радужку, почти вытесняя этот хрупкий цвет. Бестужева вздрогнула, резко втянув воздух, и… развернулась. Быстро, почти бесшумно, засеменила прочь на изящных, невероятно совершенных ногах, обтянутых белыми гольфами до колен. Развевающаяся юбка на мгновение открыла взгляду соблазнительный изгиб округлой ягодицы.

Мстислав метнул взгляд вправо, уловив волну чужого, наглого возбуждения. Группа парней у стены не скрывала своих вожделеющих взглядов, провожающих удаляющуюся фигурку.

Выродки, — пронеслось в голове с ледяным презрением.

Но следом вспыхнула тёмная, уверенная усмешка где-то внутри.

Пусть смотрят. Пусть мечтают. Первым её увидел я. Первым её почуял тоже я.

Он медленно выпрямился, чувствуя, как в жилах разливается давно забытый, острый азарт.

И первым у неё тоже буду я.

* * *

Ладонь, прижатая к груди, не могла усмирить безумную дробь сердца. Селеста Бестужева, прислонившись к холодной кафельной стене уборной, закрыла глаза, пытаясь перевести дух. Мстислав Мори. Чёртов наследник медведей.

В ушах всё ещё стоял гул от его взгляда. Наглого, собственного, звериного. Какого чёрта он вообще забыл в актовом зале первокурсников? Он же учится на четвёртом!

Но этот логичный вопрос тонул в хаосе, который устроило её собственное тело. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из клетки, разгоняя по жилам кровь, которая неслась, словно заряженная тысячами крошечных молний. И всё из-за одного вдоха.

Он пах.

Пах шикарно. Диким лесом после грозы, тёплой медвежьей шерстью, прогретой солнцем, и чем-то глубинным, первобытным, отчего в животе ёкало, а колени слабели.

Да и весь он был… шикарный. Высокий, с плечами, на которых, казалось, можно было держать небесный свод, с осанкой греческого бога войны, не знающего поражений. По щекам Селесты, к её ярости, расползался предательский, жгучий румянец.

Бугай, — зло подумала она, наклоняясь к раковине и старательно умываясь ледяной водой, смывая жар и смущение. Вот надо же было встать в проходе и распространять там свои альфа-флюиды!

Взгляд на наручные часы заставил её вздрогнуть. Через пятнадцать минут должен подъехать Грег, чтобы увезти её обратно.

Дом.

Мысль об этом месте, которое для других хранитель очага и покоя, накрыла её тяжёлой, привычной волной тоски. Для неё дом был тюрьмой. Тюрьмой с высокими каменными стенами, множеством глаз, которые постоянно следили, оценивали, пожирали взглядами, и ждали. Ждали, когда она, ошибётся. Только потому что родилась не сыном.