Книга Моя. По праву истинности, страница 162 – Виктория Кузьмина

Что со мной? Что он делает? Я должна остановить… остановить…

Но её руки, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в складки его рубашки. Тело выгнулось навстречу. А он… он был повсюду. Его запах, его тепло, его жёсткие мышцы под тонкой тканью. Всё это сформировало реальность, в которой не было места Адару Бестужеву, институту, её страхам. Только эта жгучая, сладкая пустота, где властвовал он.

Очнулась она от того, что по её обнажённым бёдрам пробежал холодок. Он, не прерывая поцелуя, задрал длинную юбку её платья. Шершавые пальцы скользнули по её коже к самому краю кружевных трусиков, а потом, одним резким движением, стянули их вниз и сбросили куда-то в темноту.

Она вздрогнула, попыталась сомкнуть ноги, но его бедро оказалось между ними. Его губы оставили её рот, перешли на шею, на ключицы, жадно, оставляя на коже горячие, влажные следы. И она даже не заметила, как он расстегнул пуговицы на её блузке. Его поцелуи опускались ниже, к груди, но не на видном месте а туда, где её не будет видно. В ложбинку между грудями.

Он… не хочет меня дискредитировать. Не оставляет меток там, где их увидят.

Эта мысль пробилась сквозь туман страсти с такой ясностью, что её снова на миг пронзил ужас. Он думал. Контролировал себя. Даже в этом безумии он думал о ней. Это было в тысячу раз страшнее, чем слепая ярость.

И тут она увидела: в его свободной руке, зажатую в мощных пальцах, чёрную кружевную ткань. Её трусики.

Он их не выкинул!

Стыд, острый и обжигающий, ударил в голову, вернув дар речи. Она с силой оттолкнула его от груди, спрыгнула с матов на ноги. Каблуки её туфель гулко стукнули по бетонному полу.

— Мори, — её голос дрожал, но уже не от страсти, а от ярости. Она смотрела на него исподлобья, поправляя блузку. — Верни. Немедленно.

Он медленно отошел от матов, огромный и неоспоримый в полутьме. Он поднёс чёрное кружево к лицу, и его тёмно-зелёные глаза встретились с её взглядом. Потом он вдохнул её запах с ткани, глубоко, с закрытыми глазами, и на его губах появилась та самая, наглая, победная усмешка.

Её пронзило электрическим током чистого, невероятного смущения. Она взвизгнула. Не от страха, от невыносимого стыда и бросилась на него, пытаясь вырвать своё бельё.

Он был быстрее. Ловко засунул трусики в карман своих брюк, а другой рукой снова обхватил её талию, притянул к себе и захватил её губы в очередной, короткий, но невероятно властный поцелуй.

— Нет, — прошептал он ей в губы, его дыхание было горячим и неровным. — Это мой трофей. И ты моя.

— Я не твоя! — вырвалось у неё хриплым, звериным рыком, но её тело предательски обмякло в его объятиях.

Он рассмеялся, низко, грудью. Наклонился, провёл носом по её шее, за ухом, туда, где пульсировала кровь. Его шёпот обжёг кожу.

— А ты не задумывалась, колючка, почему тебя так тянет камнем ко мне, а не к тому щенку? Давай, ты не глупая женщина.

— Я ещё не женщина, — выдавила она, сжимая зубы, чувствуя, как по её спине бегут мурашки.

Он провёл кончиком языка по её нежному, пылающему красному ушку, и его следующий шёпот был обещанием и угрозой одновременно:

— Это я исправлю.

И внутри неё всё сжалось, а потом разлилось тёплой, стыдной, непреодолимой влагой. Она замерла, осознав это, осознав полное поражение не только в этой схватке, но и в войне с самой собой. Он это почувствовал. По её дыханию, по дрожи, по запаху, который стал гуще и слаще. Его усмешка стала шире.