Книга История (не) Белоснежки, страница 42 – Ямиля Нарт

— Почему? — вырвалось у меня. — Почему ты не рассказал об этой угрозе прошлой Моргане? Или… почему не пригласил её сюда, в это пространство, чтобы показать всё? Может, тогда…

Демон тихо рассмеялся.

— Прошлая Моргана была скучная, девочка. Озабоченная лишь своей внешностью, властью и страхом перед старостью. Она видела во мне только инструмент для лести и шпионажа за придворными. Да ещё и была моей тюремщицей, дочерью той, что создала эту клетку. Зачем мне было помогать ей? Чтобы она благополучно правила дальше, продолжая меня игнорировать или использовать? Нет уж.

Он слегка сжал мою руку, и этот жест был скорее… задумчивым.

— А ты… нынешняя… — его голос смягчился. — Ты не виновна в моём заключении. Ты даже сожалеешь о нём, я чувствую. И ты… куда умнее. И интереснее. В тебе есть любопытство. Жажда не просто власти, а понимания. Ты задаёшь правильные вопросы.

От этих слов мне стало и смешно, и горько одновременно. Смешно — потому что меня только что назвали «интересной» в сравнении с гламурной королевой-ведьмой. Горько — потому что эта «интересность» могла в любой момент закончиться моей смертью.

— Спасибо за комплимент, наверное, — пробормотала я.

В ответ я почувствовала, как его пальцы слегка погладили тыльную сторону моей ладони — почти невесомое, утешительное прикосновение.

Мне вдруг страшно захотелось увидеть того, кто говорит со мной таким голосом. Кто держит меня с такой осторожной бережностью. Медленно, почти неосознанно, я повернулась к нему и потянула свою свободную руку вперёд, в туман, туда, где, как я чувствовала, должно было быть его лицо.

Мои пальцы наткнулись на… кожу. Тёплую, гладкую кожу. Я вздрогнула, но не отдернула руку. Я осторожно провела кончиками пальцев по скуле, нащупала линию челюсти, твёрдый подбородок. Потом выше — губы. Они были мягкими, с чёткой линией. Нос — прямой, не слишком длинный, не слишком короткий. Брови, лоб… На ощупь это было самое обыкновенное человеческое лицо. Красивое, с правильными, сильными чертами. Ни рогов, ни чешуи, ни бездонных пустот вместо глаз. Просто… лицо.

И в этот момент, касаясь его, я вдруг почувствовала не только его кожу под пальцами. Я почувствовала волну эмоций, исходящих от него. Сначала — лёгкое удивление, затем… настороженность, смешанную с чем-то ещё. А потом, сквозь этот поток, прорвалось что-то огромное, тяжёлое, давно ноемое.

Одиночество.

Нечеловеческое, всепоглощающее, многолетнее одиночество. Одиночество существа, запертого в стеклянной темнице, где никто не знал о его истинной природе, где с ним говорили лишь как с оракулом или льстецом. Где его воспринимали как вещь.

«Ведь о свойствах зеркала и демоне не знал никто — хотя бы этого хватило сделать ума прошлой Моргане», — пронеслось у меня в голове.

Горькое, жгучее сожаление заполнило меня. Я стала соучастницей этого заточения просто по факту своего пребывания в этом теле. Я унаследовала его тюремщицу. Мои пальцы замерли на его щеке.

— Прости, — вырвалось у меня шёпотом. — Мне… так жаль.

Он не ответил. Но одиночество в нём на мгновение дрогнуло, отступив, уступив место чему-то сложному и непонятному. Он не отстранился от моего прикосновения. И в этой тишине, в этой странной близости, я поняла, что у нас нет даже нормального способа обращаться друг к другу.