Книга Обскур, страница 130 – Ирена Мадир

— Сядь. – Мия хлопает по меху рядом с собой.

Я выполняю указание, но сажусь спиной к ней. Мне почти физически больно смотреть на неё, понимая, что сейчас она больше не обычная игрушка. Не знаю, как давно это так, но невозможно больше отрицать: меня тянет к ней, потому что я влюбился в неё. Даже думать об этом страшно. Жутко… Лучше нападение десятка духов, чем это. Любовь – ужасно сложная штука, особенно для меня…

Что я смыслю в ней? Я любил родителей, но мама умерла на моих глазах, а отец предал. Мне осталась лишь миссия – охрана Бездн. Большего у меня никогда не было. До Мии…

— Нам нужно поговорить, Хоук, – негромко говорит она.

Моё имя из её уст вызывает странную смесь чувств. Я не могу разделить их и понять каждую, но это невероятно приятно. А когда её тёплые ладони опускаются на мои обнажённые плечи, я подкатываю глаза от удовольствия. Она мнёт напряжённые мускулы, заставляя их расслабиться.

— Ты не собираешься меня убивать, – начинает Мия, – хотя собирался.

Я не отвечаю, позволяя ей вести наш диалог. Так гораздо проще, особенно когда она продолжает массировать мою спину. Кажется, даже обскур утихает.

— Но нас увидел этот… Барс, да? В общем, это плохо. И что теперь?

— Ты уедешь, – наконец выдыхаю я. – Мы не отходим слишком далеко от Леса, у тебя хороший шанс, пока в курсе о тебе только один из Черепов.

— Черепа? Это ваш культ?

— Культ? – переспрашиваю я, чуть повернувшись. – Ты думаешь, мы сраные культисты?

— Ну, вы похожи. Ладно, тогда кто вы? Стая оборотней?

Я фыркаю.

— Мы стражи, Куколка. Охраняем Бездны. Вы думаете она одна и там сидит Морок, но их много и там сидят те, кто может разрушить мир…

Её руки замирают, когда я произношу это.

— Немного противоречит тому, во что ты верила, да?

— Я не понимаю… Они… Эти… Типа мороки, они… Гомункулы?

— Нет, Куколка. Они порождение зла. Это сложно…

— Ладно, тогда спрошу о другом… Ты Хоук. Ты родился…

— Умственно отсталым.

— С болезнью, – поправляет меня Мия. – У тебя не было этих способностей. Как они появились?

Воздух тяжелеет, пропитываясь молчанием, которое вот-вот лопнет под тяжестью невысказанного. Я поворачиваюсь и вздыхаю, этот звук кажется мне чужим, сломанным и усталым. В серых широко раскрытых глазах плещется тревога и какая-то детская надежда. Это становятся моим приговором. Похоже, пришло время. Время обнажить гниющую изнанку своей души хоть перед кем-то.

И я начинаю говорить. Слова, отравленные годами молчания, вырываются наружу. Я рассказываю всё. О том, как следил за жестокостью дяди и за угасающей жизнью матери, не в силах изменить предначертанное. О тех проклятых кексах, которые с таким наивным упорством нёс отцу, и о его смерти: не трагической случайности, а холодной, безжалостной инсценировке.

Я наблюдаю за Мией. За тем, как в её глазах зарождается ужас, а потом жалость. Слёзы катятся по её щекам, беззвучные и искренние. Наслаждаюсь ли я этим зрелищем? О, да! Я пью её боль как нектар. Это горько-сладкое признание того, что кому-то не всё равно, что моя исковерканная история может кого-то ранить.

Куколка неуверенно, почти робко поднимает руки. Я не уклоняюсь, напротив, подаюсь навстречу, позволяя обвить мою шею дрожащими пальцами. И сам опускаю голову ей на плечо, сжимая Мию в объятиях. Я притягиваю её ближе, зарываюсь лицом в рыжие волосы, вдыхая аромат.