Книга Обскур, страница 147 – Ирена Мадир

– Иные больше не рабы, мы тоже, – произносит гомункул. Не Сотор, а второй. – Но всё ещё должны служить…

– А какой в нас ещё смысл? – пожимает плечами женщина.

Я же стою прямо между ними и осматриваю лес. Деревья огромны, их кроны путаются в облаках, а ствол не обхватить руками, так что, подозреваю, это Великий лес.

– Сотор разбился, стал Безднами для малахов, – продолжает женщина. – Мы служим охраной. Чего ты ещё желаешь?

– Не знаю… Жизни?

– Мы не живём. Наши тела слеплены из обскура. У нас нет органов, мы не люди… Мы не живые в обычном понимании этого слова, нас даже нельзя убить. Только разломать, переделать, отдать силу…

– А ты не мечтаешь о большем?

– Я мечтаю, чтобы малахи не вырвались и не нашли способ вернуть господина. Если он придёт, то и его братья восстанут снова. Новая война будет страшнее предыдущей. Потому что раньше Он жаждал захватить Шаран, а теперь Он жаждет уничтожить мир. Я буду здесь, чтобы не допустить этого. А ты?

– Я помогу, но…

Мне не хочется шевелиться, вдруг упущу что-то важное. Потому я вижу, кажется то, чего не замечает женщина-гомункул в своём собрате. Это смятение. Он распахивает рот, явно желая сказать что-то ещё, объяснить, но вместо этого произносит:

– Неважно.

Когда меня вышвыривает из этого места, я уже уверенно стою на ногах, но вот головокружение и тошнота никуда не делись. Так что всего один шаг служит началу нового падения, только не в чужие воспоминания, а просто… От угрозы сломать нос о странную землю внизу, спасает женщина-гомункул.

Её руки кажутся невероятно тонкими, как тростинки, но в них скрывается колоссальная сила. Она с лёгкостью удерживает меня за подмышки, а затем непринуждённо поднимает, заявляя:

— Тебе кажется.

— Что? – Я цепляюсь за её предплечья, боясь, что меня уронят. Что вряд ли. Гомункулу, похоже, ни капли не тяжело.

— Это Безвременье, – говорит она. – Тебя не тошнит. Тебе даже не нужно тут дышать. Ты просто думаешь, что тело настоящее, потому и считаешь необходимым испытывать всё это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но… вдруг понимаю, что она права. Предки милостивые! Задержать дыхание на длительный период так легко… Нет никакой жажды сделать вдох. Стоит осознать это, как головокружение исчезает, а рвотные позывы прекращаются.

— Ничего не понимаю…

— Сокол перерезал тебе горло, жизнь уходит из твоего тела с кровью, – терпеливо объясняет гомункул, опуская меня перед собой.

— Я умерла?! – вопль снова заглушается, будто что-то понижает громкость.

— И да, и нет. Сердце остановилось, но мозг ещё какое-то время функционирует. Мы с тобой ровно в том моменте, когда ты можешь вернуться.

— И как? Как мне вернуться?

— Пойти со мной, – она отступает и разворачивается, следуя дальше.

— Л-ладно… И всё? – я нагоняю её, едва не врезавшись в спину.

— Не совсем, – отвечает она, распахивая дверь.

Стоп! Какую ещё дверь?

Куда бы она ни вела, я вхожу следом и оказываюсь… Дома. На кухне, где стоит старая кофеварка, которой по утрам гремит Хильде, здесь и знакомый стол, на котором Хоук однажды меня… В любом случае сейчас тут нет бардака, оставленного нападением колдунов, а на лестнице не виднеется кровь. Всё ровно так, как бывало обычно.

— Это твоё безопасное место и, – объясняет гомункул, вертя головой, – тут миленько.