Книга Капкан для Бурого, страница 43 – Ольга Гольдфайн

Воздух снаружи обжигает. День сегодня обещает быть жарким. Ну да ладно, я только пару часиков под зонтиком полежу.

До речки, правда, рукой подать. Тропинка, усыпанная сосновыми иголками, ведёт вниз, к вспыхивающей между деревьями зеркальной глади.

Иду медленно, подпрыгивая, костыли увязают в песке. Но я почти счастлива: кажется, начинается настоящий отпуск!

И даже в голову не приходит мысль, что мой поход на пляж превратится в очередную маленькую катастрофу…

Джентльмены растворяются в закате…

Бурый

Вечер застаёт меня у ресторанной кухни, где мы с шефом разбираем накладные. Запах стейков вызывает аппетит. Вспоминаю, обедал ли сегодня. И получается, что только кофе весь день хлестал.

Официантка заботливо упаковывает ужин в контейнеры — курицу с розмарином, овощи гриль. Беру пакет, киваю на прощание и бреду по тропинке к нашему домику.

Воздух всё ещё горячий, но в нём уже висит предчувствие ночной прохлады. Цикады трещат, будто заряжают тишину электричеством. Открываю дверь, и первое, что вижу — хаос.

Стелла скачет по комнате на одной ноге. На ней… моя рубашка. Светло-серая, из тонкого хлопка.

Это осознание бьёт куда сильнее, чем вид её длинных голых ног. Поворачивается на звук, и я замечаю, что ноги, руки, шея — всё цвета спелого помидора, местами переходящего в болезненный багровый оттенок.

На лице маска страдания. Щёки пылают, губы припухли. Спереди она похожа на варёного рака, который сбежал из кастрюли с кипятком. Надо было холодненького пива прихватить…

Ставлю пакет с едой на стол и медленно снимаю ботинки, давая себе секунду на осмысление картины.

— Поздравляю, — беззлобно издеваюсь над Денисовой. — Кажется, с загаром ты переборщила, мать.

Она замирает, бросает на меня взгляд, полный смеси боли, стыда и ярости.

Потом отворачивается, подпрыгивает к кровати и плюхается на край, обхватив себя руками.

— Я заснула, — сипит, глядя в сторону. — Случайно. И ни одна сволочь не разбудила. Теперь всё болит. Кожа просто огнём горит…

Она ёжится, и рубашка сползает с плеча, открывая полоску обгорелой кожи у ключицы.

Ну что ж, Звездень, как обычно, в своём репертуаре.

Рыжеватые веснушки на носу теперь тонут в общем красном фоне. Выглядит жалко, нелепо и… чертовски мило.

Если, конечно, забыть, что Денисова — живое воплощение катастрофы.

— Ну чо, молодец! К твоим розовым волосам этот цвет шкурки очень подходит. Единая гамма, так сказать, — вздыхаю, распаковываю контейнеры.

Запах еды плывёт по комнате.

— Давай, поднимай свою красивую попень и садись ужинать. Потом, так уж и быть, схожу на кухню за сметаной.

— Потапкин, вот не надо ехидничать! — шипит Стелла, но голос дрожит — от боли или обиды, не пойму. — Это всё из-за тебя!

Перестаю раскладывать еду и поднимаю на неё брови.

— Не понял, я что-то пропустил? Я тебе что, в руки зеркало дал и сказал: «Иди поджарься, как цыплёнок табака»?

— С тобой связалась — и всё пошло наперекосяк! — выпаливает, и глаза сверкают праведным гневом. — Меня как сглазили! Сломалась в двух местах и обгорела! Это твоя Лиза-Шиза порчу навела!

Не могу сдержать хриплый смешок. Беру свою порцию, сажусь напротив.

— Да, конечно. Когда вы с Танькой по деревьям, как обезьяны скакали, Лизы и близко не было. Всё, Звездень, садись и ешь. Восстанавливай силы для новых подвигов.