Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 202 – Юлий Люцифер

Очень хорошо.

В зале уже были он, Морвейн, Торвальд и Марена.

Да.

Марена сама захотела присутствовать.

И я не стала отказывать.

Потому что после Эйлеры поняла главное: если снова начну фильтровать правду через заботу, дочь опять останется ребенком, за которого решают, что ему “пока рано”.

Нет.

Хватит.

Но я посадила ее не рядом с нами и не напротив Ревны.

Чуть в стороне, на уровне, где она все слышит, все видит, но не превращается в зрелище для чужой исповеди.

Правильно.

Когда я вошла, Ревна подняла голову.

И впервые за все это время в ее лице не было ни мягкой служебной любезности, ни раздражающей старческой невидимости.

Только понимание масштаба провала.

— Ваше величество, — сказала она.

— Не трать вежливость, — ответила я. — Она здесь никому не нужна.

Он молчал.

Очень правильно.

Потому что если бы заговорил первым, превратил бы все в мужской суд, а мне сейчас нужен был не суд.

Нужно было падение конструкции.

Я остановилась перед Ревной.

— Начнем с простого, — сказала. — Ты говоришь все.

Не только о похищении.

О настое.

О Ревне как связке между бельем, лекарствами, переписчиком, домом Варн и внутренним советом.

О том, кто именно запускал “возвращенную милость”.

И о том, почему Лиора была дороже трона.

На имени Марена чуть заметно напряглась.

Я увидела.

И не повернула головы.

Пусть сама выбирает, как держать себя в этой правде.

Ревна усмехнулась краем рта.

Очень слабо.

— Вы задаете слишком много вопросов так, будто время еще на вашей стороне.

— Нет, — сказала я тихо. — Я задаю их так, будто ты уже проиграла.

Пауза.

Потом она посмотрела на Марену.

Только на секунду.

Но этого было достаточно.

Я шагнула так, чтобы снова закрыть ей прямой угол зрения.

— На меня смотри.

Ее ты больше не растишь.

Ревна перевела взгляд обратно.

— Я ее и не растила.

Очень интересно.

— Нет?

— Нет.

Я только удерживала коридоры открытыми.

Растили другие.

Я управляла движением.

Конечно.

Люди вроде нее всегда любят думать, что их руки чисты, потому что сами они только “обеспечивали возможность”.

Ненавижу это больше открытого ножа.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнем с движения.

Кто отдал первый приказ вывести ребенка?

Ревна молчала.

Торвальд качнулся вперед.

Он — тоже.

Но я подняла руку, не глядя, и оба остановились.

Нет.

Не так.

Сейчас не силой.

Сейчас точностью.

— Ты же понимаешь, — сказала я Ревне, — что если будешь молчать, я все равно соберу это по частям.

Через Севрана.

Через Эйлеру.

Через Варна, если его дотащат живым.

Через саму девушку, которую вы думали вернуть как милость.

Единственное, что ты можешь сейчас выбрать, — насколько уродливо прозвучит твоя роль в этом финале.

Ревна смотрела очень внимательно.

Потом вдруг сказала:

— А если я скажу, что первый приказ отдала женщина, которой здесь уже нет?

Я усмехнулась.

— Тогда ты врешь наполовину, а я ненавижу ленивую ложь.

Говори полностью.

Она прикрыла глаза на секунду.

Открыла.

— Первый толчок был от старой линии.

Еще до того, как я заняла место у лекарских.

Ребенка признали опасным для равновесия.

Не потому, что он слаб.

Наоборот.

Слишком сильный живой узел.

Если бы девочка осталась между вами, ложная связка трона перестала бы быть управляемой.

Марена побледнела.

И он тоже.

Я почувствовала это не по взгляду — по воздуху.