Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 199 – Юлий Люцифер

не спала.

Лицо бледнее обычного.

Губы сухие.

Взгляд собранный до боли.

Такая женщина еще держится, но уже знает, что пол под ней не просто качнулся — ушел.

В зале были только я, он, Морвейн и Марена.

Я специально посадила девушку не рядом со мной и не рядом с ним.

Чуть в стороне.

У окна.

Так, чтобы никто не мог использовать ее как красивое продолжение своей стороны.

Эйлера увидела ее сразу.

И на секунду маска слетела.

Не зависть.

Не ненависть.

Шок.

Живая.

Не в чужих бумагах.

Не в слухе.

Не в легенде.

Живая девушка, ради которой, возможно, и строили весь финальный сценарий.

Очень хорошо.

— Ваше величество, — сказала Эйлера, склоняясь мне.

Потом ему.

Потом, на долю секунды замешкавшись, все же склонила голову и Марене.

Очень умно.

Очень поздно.

— Сядь, — сказала я.

Она села.

Тишина растянулась так, что стало слышно, как за окном ветер трогает ледяные ветви у стены.

Я не стала начинать с мягкого.

Слишком много уже было мягкого в этой истории, и почти все оно оказалось ядом.

Я положила на стол:

записку про настой для него,

флакон,

копии из сундука,

и, последним, портрет Иары Варн.

Эйлера увидела портрет и побледнела резко.

Вот и все.

— Ты знала, — сказала я. — Не все.

Но достаточно.

О Ревне.

О настое.

О том, что меня готовили не просто к слабости, а к исчезновению.

О том, что девочку держат как будущую фигуру.

И теперь я хочу услышать не то, как ты себя оправдаешь.

А то, на каком именно этапе ты поняла, что входишь уже не в интригу, а в систему торговли чужими судьбами.

Эйлера долго молчала.

Потом посмотрела не на меня.

На Марену.

Очень плохой выбор.

— Не смотри на нее, — сказал он тихо.

И в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

Эйлера перевела взгляд обратно на меня.

— Сначала — поздно, — сказала она.

— Что?

— Поняла.

Поздно.

Сначала мне казалось, что все проще.

Больная королева.

Холодный брак.

Совет, который хочет устойчивости.

Мужчина, который сам давно живет отдельно от собственной жизни.

Я думала, это обычный дворцовый разлом, в который можно войти и занять место, если быть умной.

Марена слушала очень внимательно.

Даже слишком взросло.

Но теперь уже поздно было прикрывать ее от того, как звучат красивые женщины, решившие, что чужая беда — это удобная лестница.

— А потом? — спросила я.

Эйлера опустила взгляд на флакон.

— Потом мне дали первый настой для него.

Тогда я еще не понимала всего.

Ревна сказала, что иногда мужчинам короны нужно помочь оставаться теми, кем они обязаны быть.

Что это не яд, не зло, а… коррекция.

Потом я увидела ваши приступы.

Потом — настои для вас.

Потом — разговоры о ребенке, которых при мне как будто бы не вели, но след оставался в воздухе.

И только значительно позже я поняла: здесь ломают не любовь.

Здесь управляют тем, через что дом мог бы стать живым.

Она говорила тихо.

Без слез.

Без театра.

И, что хуже всего, без попытки приписать себе полное неведение.

То есть честно.

Настолько, насколько вообще способна.

— Почему не вышла тогда? — спросил он.

Эйлера подняла на него взгляд.

— Потому что к тому моменту уже была внутри слишком глубоко.

Потому что если женщина однажды берет от такого дома хоть что-то — комнату, доступ, тайну, мужчину, — дом потом делает вид, что это было ее свободное решение до конца.

И все.

Назад уже выходят только в крови или в безвестности.