Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 29 – Ри Даль

— Моё решение аналогично, — заявила я и протянула руку. Но не так, как дамы протягивают для поцелуя кавалерам, а по-деловому, по-мужски.

Гавриил Модестович уставился на мою ладонь и немного поколебался. Однако затем уверенно и твёрдо пожал. С этого момента я по-настоящему ощутила, что отныне не одинока в своих изысканиях. У меня появился первый и очень ценный союзник, лучше которого было просто не придумать.

— Итак, наш пакт заключён, — подытожил Вяземский.

— Совершенно верно.

— Теперь мне хотелось бы услышать, что ещё подсказали ваши знания и интуиция насчёт тех вещественных доказательств, что вы отыскали.

Мы отошли от станции и свернули на восток в направлении Зареченского посада, пошли вдоль липовой аллеи, проходившей мимо кладбища. Этот маршрут напомним мне о скором будущем, а точнее — об утре, когда должны будут хоронить моего отца. Оттого в душе моей вновь всколыхнулась тоска. Но, если отбросить лирические отступления, такая дорога и впрямь являлась самой безопасной против посторонних глаз.

Я завела разговор неторопливо и рассудительно:

— Начнём с этикетки. Она мне кажется наименее интересной, но вместе с тем более занятной.

— Вот как? — отозвался Вяземский. — И чем же? Если не ошибаюсь, этикетка эта от водки. А ни для кого не секрет, что горячительное в обиходе у простого люда. Так что любой рабочий со станции мог быть владельцем означенной бутылки.

— Вы были невнимательны, — не без гордости заметила я. — Эта этикетка от водки «Шустов», а такие напитки не по карману простым смертным.

Гавриил Модестович задумался. Потом снова попросил показать ему обрывок бумаги.

— Вы правы, Пелагея Константиновна. Всё именно так, — он глянул на меня с высоты своего роста. — Но что это доказывает?

— Если водка принадлежала губителю моего отца, то искать его надо не среди обычных работяг.

— Допустим, — сдержанно кивнул инспектор. — А что насчёт пуговицы?

— А вот с пуговицей у них полное противоречие, — не удержалась я от вздоха. — Эта пуговица с бушлата, какие носят многие на станции.

— Тогда, быть может, это пуговица с бушлата вашего отца? И водка тогда уж могла относиться к нему. Начальник станции может себе позволить некоторые роскошества…

— Мой отец не пил водку, — оборвала я эти рассуждения на полуслове. — Константин Аристархович был человеком редким и непьющим.

— И впрямь редкость, — рассудил Вяземский. — Мне искренне жаль вашего батюшку, — добавил он. — Я не знал его, но, полагаю, ваша горячность в этом деле о многом свидетельствует в его пользу. Увы, не могу его назвать безупречным служащим, но то, что он был предан своему делу, сомнений не возникает.

Я перевела дух и ответила:

— Мой отец больше всего на свете радел за своё дело. И за меня. Я помогала ему во всём. Можете спросить кого угодно на станции. Кого угодно, кроме Климента Борисовича и Фёдора, — добавила сквозь зубы.

Инспектор печально улыбнулся:

— Я уже спрашивал. И, поверьте, моё мнение зиждется не на пустом месте. Однако уверены ли вы, что пуговица не с бушлата Константина Аристарховича?

— Вне всяких сомнений. На бушлате отца пуговицы были серебреными, с именными инициалами «К.В.» — Константин Васильев. У машинистов пуговицы чёрные, роговые. А вот у прочих работников — медные, с гербом.